3. Эндшпиль
30 июня 2026 г., 18:44
Эндшпиль — это заключительная стадия шахматной партии, наступающая после размена большинства лёгких и тяжёлых фигур. В эндшпиле пешка, достигшая последней горизонтали, превращается в ферзя.
«Покажите, что вы из себя представляете». Записка — на клейком цветном листочке, криво прилепленном к увесистой папке. Холодной, гладкой. Скользкий пластик. Феофан дрогнувшей рукой срывает листочек — под ним эмблема. Фатуи. Сердце пропускает удар. Здесь — его будущее. Настоящее. Право на жизнь или на смерть: Зандик уже его умертвил. Вещи Феофана все здесь, в этой палате — комнате? «доме»? — лишённые запаха, следов его рук. Лишённые прошлого. Фатуи... Солдаты, агенты, дипломаты. Высшие офицеры под началом Царицы. Политика, экономика. Кто такой Зандик? Феофан прижимает ладонь к груди, ткань стискивает. Болит. От волнения, от тревоги — болит. Его благодетель был одержимый наукой, доктор, безумец — теперь железными челюстями готова его перемолоть государственная машина. Руки мелко дрожат — предплечья, ладони. Первый глубокий вдох прерывается — воздух лёгкие наполняет толчками. Феофан дышит, дышит и дышит, будто бы последний раз в жизни. В этот день Феофан не может уснуть. На следующий он садится за бумаги и работает как одержимый. Он окунается в холодные воды хаоса, не задерживая дыхания, и вынырнуть его заставляют насильно — лекарства, питание, режим. Счета, накладные, ведомости. Подписи и печати, бумага, чернила. Записями завален стол, он сводит таблицы, проверяет расчёты, яростно перечёркивает результаты трудов. Срывается в уборную только когда совсем невмоготу — и снова работа. Он вскакивает несколько раз за ночь, в тусклом свете лампы вновь вглядывается в записи. Когда третий раз включает он свет, слышит угрозу быть привязанным к постели. До утра ворочается — и к столу. Расход воды и электроэнергии непомерный. Тысячи кубометров воды в месяц, огромные затраты на водоотведение, свет жгут круглосуточно. Холодок бежит по спине: Зандик — Предвестник. Феофан как-то слышал о «докторе», каком-то докторе... Пьяные разговоры, шепотки. Теории заговора. «Иль Дотторе». Феофан нумерует бумаги — карандашом в нижнем правом углу. Складывает лист к листу, уголок к уголку. И просит провожатого передать начальству. В этот день он среди старой одежды находит приличный костюм, парфюм на дне флакона. Причёсывается. И смотрит в стену до отбоя. Завтра, послезавтра — пока его не зовут. Его ведут коридорами, бесконечными поворотами — он не видит, завязали глаза, — лестницами, подъёмниками. Стерильность, затхлость, застоявшийся воздух. Прохлада, ветерок, свет. Он открывает глаза, щурясь, в административном здании. Местные лестницы Феофан уже запоминает. — Феофан Сергеевич? — женщина в светлой блузке и юбке-карандаш отводит его в отдел кадров. Незаметно, Феофан ногтями впивается в мякоть ладони — больно. Он не в бреду. Желтоватый свет, одинаковые столы, стулья, тумбы. Пачки бумаги. Офис, ничем не примечательный, за исключением притаившейся в уголке бланков эмблемы Фатуи. Женщина в юбке-карандаш приглашает его присесть и протягивает ему лист — трудовой договор. Феофан смотрит на бумагу, на скромно-серую эмблему Фатуи, своё имя на бланке и должность — «помощник бухгалтера». Женщина говорит ему про двухнедельный испытательный срок, про оклад, социальный пакет, что-то ещё, о чём говорят при трудоустройстве в приличное место с «белой» зарплатой, но Феофан лишь слышит шум крови в ушах. Странный, реалистичный сон: он даже почувствовал боль. «Будь, что будет», — думает он, и ставит подпись. Возможно, он в коме. Или вроде того. Бредит день, два, недели или месяцы — наверняка время течёт иначе. Он не в порядке, но держит себя в руках. Благодарит за помощь женщину в юбке-карандаш и поднимается на ноги, когда та предлагает проводить его до рабочего места. Провожатый, который его сюда вёл, обменивается с женщиной парой дежурных фраз. Его вызовут — чтобы Феофан «не заблудился» по дороге обратно. Ему выделяют наставника — Раиса Прохоровна, строгая женщина лет шестидесяти, смотрящая на мир сквозь половинки очков. Он знакомится с Варечкой, девушкой лет двадцати пяти, прошептавшей при виде него: «Разве теперь берут на работу детей?» С Праковьей Никифоровной, женщиной из соседнего кабинета. Варечка смотрит на него, как на подброшенного щеночка, Праковье Никифоровной он не интересен; Феофану кажется, этой уставшей до раздражения женщине никто не интересен, и он не тратит на неё своего времени и внимания, лишь приветствует вежливо. Всю последующую неделю ему кажется, будто настоящая жизнь заключена лишь в одной комнате, в той, в которой он приходил в себя, в которой Зандик читал ему газеты, слушал его и смеялся, комната, в которой он одержимо работал, чтобы вырваться на свободу — и свобода оказалась совсем не той, какой должна была быть. У него появился стол, стул, личный рабочий угол — рядом с окном, в которое он подолгу смотрел на хвойный лес и метели, — у него появился пропуск, открывающий не все двери, но дающий ему право передвигаться в пределах трёхэтажного здания. Ел он теперь в столовой: прикладывал пропуск к незамысловатому устройству, чтобы посещение засчиталось, брал поднос, что-то, что советовала ему Варечка, и с Варечкой же завтракал, обедал и ужинал за одним столом — она много болтала, а Феофан хорошо изображал, будто бы слушал её. Провожали обратно его с завязанными глазами; он понял, что через подвал, подземные коммуникации, но сам отыскать вход и выход туда не сумел. Не для того, чтоб сбежать — ему стало всё равно, — а из интереса. Он чувствует себя лучше в, казалось бы, самый обычный и скучный день: Праковья Никифоровна подзывает его утром, когда никто, кроме них, ещё не пришёл, говорит, что он вялый какой-то— и капает ему в кофе коньяка. День становится лучше, ему наконец-то дают работу, над которой нужно подумать. Проходит месяц, и Феофан после обеда морозит зад на лавочке во дворе. Иногда он гадает — был ли доктор? Зандик? был ли Дотторе? — а после зарывается ладонью под пальто, под пиджак и рубашку, проводит пальцем по шраму, тонкому, розовому. Если шрам есть, значит, был доктор. А мысли, был ли Зандиком доктор, Феофан гонит прочь. Если не считать того, что утром и вечером он идёт — до работы, обратно — с повязкой на глазах, жизнь его пугающе обыденна. С первой зарплаты он покупает в столовой кусок шоколадного торта с ладонь и, уверив Варечку, что в парфюме разбирается плохо, через неё из города достаёт флакончик духов и фиолетовый шарф. Так Феофан убеждается, что за пределами этого странного места действительно что-то есть — и решает, что фиолетовый ему нравится. Шоколадный торт тоже: в детстве у него не было денег на шоколад, а после — желания тратить деньги на подобные глупости. За ужином Варечка беззастенчиво и привычно забалтывает его, и Феофан цепляется за одну, брошенную невзначай фразу: — Говорят, начальство скоро вернётся. Как думаешь, хорошую выплатят премию? Внутри всё будто зудит. Обжигает, тревожит, волнует. Понукает подорваться и бежать прямо сейчас — куда, дурному ему? Феофан неслышно втягивает через нос воздух, да побольше, вдыхает глубоко. Сглатывает. И ровно, почти скучающе интересуется: — А куда уезжало? Не говорили? Варечка скашивает взгляд — направо, налево, — наклоняется ближе, голос понизив: — Слышала — в Инадзуму. Но только тц! Голову открутят… Жестом Феофан застёгивает рот на замок. Конечно — не станет. Будет досадно, если результатом усилий Зандика по спасению его жизни окажется открученная голова. Зандик опасен, как опасен сход снега в горах — сложно предугадать, легко спровоцировать. Феофан держался подальше от гор, от кромки лесов и тонкого льда, нужно было бы и от Зандика — Иль Дотторе — держаться подальше, но Зандик увлёк, как стихия, сам не зная о том, не намереваясь. И с новостью о его возвращении Феофану вновь является смысл быть — просто быть. Существовать. Покалывает кончики пальцев, резво колотится сердце, жжёт румянец лицо, когда Феофан решается на авантюру: наконец, ему нужно заявить о себе. Он берёт документы, которые никто не скрывал, но и не был намерен ему давать, прячет под рубашкой, выносит и изучает всю ночь. Утром, возвратившись на место, кладёт всё обратно — и разрабатывает грандиозный план для Ли Юэ. В бешеном темпе создаёт схему, расписывает механизм и нюансы: циклическая схема поставок для лабораторий — в Ли Юэ есть лаборатория, видел в ведомостях, — купленные за бесценок товары Ли Юэ прогнать транзитом через несколько подставных фирм, цепочка должна замкнуться на Снежной, товар — возвратиться обратно с минимальными финансовыми потерями, с максимальными приобретениями. Через импорт они повысят цену, нарастят капитал, и продадут в Ли Юэ так, чтобы продукция — вновь на склады Фатуи. На налогах они заработают, ничего не положив в копилку гео Архонта. «Карусельная схема» — самое то, чтобы вскружить голову клеркам Цисин до тошноты. Они легализуют прибыль и спишут расходы, изымут достойное количество Моры из бюджета Ли Юэ... Никакой угрозы для Снежной, убытков, потерь — чистая выгода и скромное вредительство зазнавшемуся Мораксу. Под носом у Цисин они задушат местных игроков рынка. Сложность одна: звеньев в цепи должно быть достаточно много, чтобы зачинщиков было невозможно отследить. Красивые накладные он нарисует. От Зандика он получает записку. Абсурдную: «Феофан, не желаете посетить театр? Поздравляю с назначением». Феофан перечитывает её трижды, сжимая в кулаке, пока посыльный переминается с ноги на ногу. Просит — велит — разузнать, можно ли ему посетить отправителя прямо сейчас. У него колотится сердце, мечется. Как влетевшая в открытое окно птица бьётся о стены, так и оно в грудной клети — отчаянно и встревожено. Из-за записки — вызывающей, непонятной. Из-за Зандика. В ожидании нового сообщения от посыльного Феофан папку с бумагами, с проектом прижимает к груди до онемения рук. Зандик потребовал: «Покажите, что вы из себя представляете», — и вот, в этой папке всё о нём. Чего он стоит. Не в неделях рутины, не в десятках безупречно исполненных поручений — на тонкой, изученной пальцами его, взглядом вдоль и поперёк бумаге. Феофана подташнивает от волнения, когда за ним приходят. Первый раз ему не завязывают глаза, и он видит всё: как подвал становится тоннелями разветвлёнными, как миганием отзывается на пропуска — уровнем выше, чем у него — аппаратура, как плавно скользят лифты и насколько обширны площади под землёй. Намного больше, чем на поверхности огорожена территория. Цифры живут, и Феофан видит, куда — кубометры воды, где — свет, сколько, как часто. Перед ним открывают тяжёлую дверь, похожую на все предыдущие, и он делает шаг за порог будто в пропасть. Иль Дотторе. Человек в кресле, крутящий в пальцах карандаш, для Феофана — Дотторе. Что-то щёлкает внутри, сопротивляется личному, интимному «Зандик» — не после того, что он увидел. Привычно — в маске. Бесшумно закрывается дверь. Феофан не может разглядеть кабинет: взгляд прикован к нему. — Дотторе. Имя звучит как приговор. На мгновение карандаш замирает — на мгновение, — и жестом Дотторе велит ему сесть. Расслабленный, будто бы незаинтересованный происходящим, и одновременно торжествующий: в Инадзуме, думает Феофан, всё прошло гладко. — Что вы мне принесли? Пальцы Феофана белые, обескровленные — словно у мертвеца, которым он давно должен был стать. Труды свои кладёт на стол как подношение ложному Богу — таким доктор-Зандик-Дотторе привиделся ему на границе жизни и смерти. Его прошлое, воплощённое в знании. Его настоящее, воплощённое в стремлении. Его будущее, воплощённое в чаяниях. Дотторе раскрывает папку небрежно, одним пальцем, и берёт самый верхний листок. Читает. Просматривает первый, второй, десятый… Бархатно, почти нежно, как ребёнку, что сделал нечто неподобающее, но не смертельное, говорит: — Вы выносили бумаги. — И вернул их туда, где им место. Не сочтите попыткой утаить — сокрытие было лишь способом оградить коллег от проблем. Иначе бы не было смысла изучать их прямо под камерами, которыми вы так любезно обеспечили моё… временное пристанище. — Значит, слежка вас не смутила, — улыбается Дотторе на уголок рта. — Я прекрасно осознаю, где нахожусь, кому и каким целям служу. Не по принуждению, а по своей воле. — Я вижу. Остальные записи Дотторе просматривает в тишине. Закрывает папку и кладёт на край стола, чуть подаваясь вперёд. Постукивает по ней указательным пальцем, наконец обращая взгляд к Феофану: — Что же вы за это хотите? Он хочет многого. И просит многого, обличая в форму прошения малого. — Моё желание скромное: продвинуться по карьерной лестнице. Мне претит чувство долга, а ваше гостеприимство, при всей его щедрости, обходится слишком дорого. Я желаю рассчитаться по всем своим обязательствам, а также чтобы мой вклад стал соразмерен затраченным на меня ресурсам. Более высокий доступ и должность обеспечат мне эту возможность. — Это ваше деловое предложение, я правильно понял? — Всё так. — Я подумаю. Возвращайтесь к работе. Феофан голову чуть склоняет — не кивок и не поклон, что-то между. Говорит: — Благодарю за время, которое вы мне уделили. И удаляется: аудиенция кончена. На самом пороге его застаёт голос Дотторе — или же Зандика? — Какой ваш ответ на приглашение, Феофан? — Театр? — растерянно он уточняет, сжимая холодную ручку двери. — Думаю, лучше балет. — Вы приглашаете меня как Зандик или Дотторе? — Какой глупый вопрос… Феофан хмыкает: верно. Какой глупый вопрос… Улыбается, соглашаясь: — С удовольствием приму приглашение. Перед выходом на мгновение он задерживает взгляд на Дотторе — тот не смотрит на него. Фатуи, Предвестник… Опасный человек, с которым Феофан затеял игру. Опасный человек, пригласивший его на балет. Какая удивительная, нелепая жизнь у него началась.
