Sanctí

Он появился внезапно. Как всполох пламени из газовой зажигалки. Щёлк. И огонь уже освещает серые стены университетских галерей. Неуместный, выбивающийся из общей массы, громыхающий только своим присутствием. Оскверняющий мертвенную, почти сакральную тишину тусклых коридоров. В университетских декорациях он выглядел так же нелепо, как человек явно одетый не по погоде. Аякс. Тягучее звонкое начало и твердо-свистящий конец. Никого как правило не переводили после начала семестра, но эти же неписаные правила легко становились никому неизвестными, стоит только посмотреть на них через призму шестизначной пачки купюр. Другое дело, что впечатлить таким можно было лишь грантников, прямо говоря — удачливых бедняков. Особенно девушек, ведь те считали, что если посчастливилось выиграть грант, то и принц на белом коне к ним тоже сам приедет. Чжун Ли узнал об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Кто-то один сказал, подхватили десять других, и вот — уже, казалось, сами стены университета несли собой эту новость. Как бы ты не был отрезан от мира, самые громкие сплетни все равно находят тебя. Однако, несмотря на такие кардинальные изменения в студенческой жизни других людей, в жизни Чжун Ли ничего не изменилось. Он резко открыл глаза, мельком мазнув едва сфокусировавшимся взглядом по часам. Начало седьмого стало его привычным временем пробуждения. Не то чтобы он сильно жаловался на бессонницу — да, здоровому человеку она порядком мешала бы. Он просто с ней смирился, он уже не понимал где плохое самочувствие от недостатка сна, а где по другим причинам. Признаться честно, ему было абсолютно все равно, почему его мучает плохое самочувствие. Оно просто было с ним. Желудок сводило спазмами, оледеневшие ступни едва чувствовали прикосновение одеяла, правая рука затекла, матрас впивался в лопатки и позвоночник. Чжун Ли чуть свернул голову вбок, чтобы окно попало в поле зрения. Сентябрь полностью вступил в свои права, ждать внезапного наступления бабьего лета бессмысленно. Внутри стекло покрывала испарина, снаружи — мелкие капли дождя, уже и не различить, где дождь, а где туман. Если прислушаться, то слышен шелест автомобильных колес по мокрому асфальту. «Я ничего уже не хочу» — вот первая осознанная мысль, рассекшая едва пробудившийся мозг. Кое-как собрав себя в единую кучу, Чжун Ли присел на кровати и коснулся босыми ногами ледяного паркета. Желание одернуть ступни хотя бы на пару мгновений лениво прокатилось на фоне белого шума отсутствия потока сознания, а затем полностью стихло. Такое безразличие и отрешенность даже от собственных мыслей пугало, но редко, только в моменты странного проблеска ясности. Механически направившись первым делом в ванную, Чжун Ли похрустел пальцами и принялся по пути стягивать застиранный бежевый свитер. Быстрый критический осмотр своего тела в зеркале не дал былых эмоций восторга. Все та же стиральная доска ребер, та же бледная кожа с проступившей пурпурной сеткой сосудов, те же выпуклые скулы на фоне ошалелых глаз. Принявшись стягивать спальные брюки, он чуть запутался в штанинах из-за потери равновесия и привычным движением встал на стеклянную поверхность весов, неизменно стоящих в углу между стиральной машинкой и стеной. Цифры быстро поползли вверх. Чжун Ли никогда не следил за ними, он всегда отворачивался, выжидал пару секунд и только после этого смотрел вниз. 49,4. Резко выдохнув от облегчения, он сошел с весов и забрался на них снова, чтобы убедиться в том, что они нигде не ошиблись. Всё те же 49,4 килограмма. Ступая обратно на холодный кафель, он взял со стиральной машины чёрный блокнот. «8.IX.26. 49,4 кг. -200 г. HD» — запись неровная, сделанная дрожащими руками навесу. Мелкая моторика пострадала чуть ли не первой. Ещё один длительный осмотр тела в зеркало. Он слишком самокритичен. — Можно ещё лучше, — таков был приговор сегодняшнего дня. Это поначалу вес таял стремительно, бывали дни с заметками «68,8 кг. -1,1 кг!! fast», а потом из-за резкой потери массы тело начало отекать, и одинаковые цифры могли стоять неделями. Зато первые эмоции от пробития минималки ни с чем не сравнимы. Как играть в компьютерную игру, долго мучаться с уровнем, и, наконец, преодолеть его. Педантичная чистка, можно даже сказать — полировка — зубов, жгучая мятная паста, розоватая от кровоточащих десен пена и ледяная вода. Он намеренно умывался и мылся только такой, ведь так можно пассивно сжечь калории. Привычный «икеевский» стакан с забавным названием «POKAL», почти до краев заполненный водой, рядом с ним кружка черного кофе — без сахара и молока — тоже «икеевская», называлась «FÄRGKLAR». Чжун Ли понятия не имел, на кой чёрт ему помнить шведские названия имеющейся у него посуды, просто в момент, когда они с отцом покупали их ещё на первом курсе, эти скандинавские слова его очень забавляли. Раньше у него была отличная память. Стакан воды, выпитый маленькими глотками, создавал тошнотворное ощущение заполненности в желудке. Откровенно говоря, хотелось избавиться от этого тяжелого пузыря внутри тебя, который ещё и еле слышно булькал при любом передвижении. Чуть повертев свой «POKAL» на свету, Чжун Ли рассматривал преломление света в каждой из граней и ждал, когда тяжесть в желудке станет не такой давящей, чтобы приступить ко второму курсу своего завтрака. Он заметил, что если пить только кофе, то потом несколько часов приходилось страдать от чувства жжения в животе и от тошноты. Но если начинать с воды, то все будет хорошо. А возможно у него уже давно развился гастрит или язва, что немудрено при таком рационе, однако, откровенно говоря, это последнее, что его беспокоило. Потрескавшаяся пепельница, полная скуренных до фильтра остатков сигарет, даже дна не видно. Её подарила ему сестра со словами «Если и убивать себя, то со вкусом». Сама она точно так же убивала себя со вкусом, добавляя к красивым пепельницам ещё и не менее красивые сигареты. Она до такой степени считала, что контролировать можно все на свете, что искренне верила и в то, что таким образом она выбирает, от чего и как скоро она умрёт. Чжун Ли захлопнул окно, постоянно открытое на микропроветривании, но только затем, чтобы распахнуть его полностью. Он взгромоздил свое тело на подоконник, подпирая голову согнутым коленом, и, устроив пепельницу под собой, прикурил сигарету, сразу же заходясь в приступе кашля. Это происходило неизменно каждое утро, и его легкие уже наверное похожи на сито, но его это абсолютно не волновало. Крови нет, значит все в порядке. На оголенную лодыжку падали мелкие, как из пульверизатора, капли дождя, занесенные ветром, серый дым почти весь летел в квартиру. Чжун Ли задумчиво рассматривал свои посиневшие ногти, обрамленные бесчисленными заусенцами, сухую, растрескавшуюся кожу на руках и бесцветные волоски на предплечье. Его всего трясло от резко подскочившего давления, но это давно перестало внушать страх. Он привык. Опустошив и «FÄRGKLAR», он откинулся на спинку стула и стал размышлять о том, как бы эти пол-литра жидкости не аукнулись ему завтра отёками. Потом его мысли плавно перетекли к тому, что он будет есть на обед: кофе или все же позволить себе пару хлебцев по 19 калорий каждый и небольшой огурец? На первых парах после больших отвесов его опьяняло чувство вседозволенности, он мог позволить себе чуть больше еды, чем в предыдущий день, но это всегда возвращалось ему привесами утром. Он уже научен. Лучше всё-таки кофе. Вибрация телефона заставила его слегка вздрогнуть. Он посмотрел на часы на духовке — 7:00. Нин Гуан звонила каждый вторник в одно и то же время, как будто по секундной стрелке выжидала. Точно, сегодня вторник, а по вторником у него каждые две недели консультация с научным руководителем. — Привет, не разбудила? — Нет, доброе утро. Их диалог начинался одинаково уже три года. Три года подряд каждый вторник она уточняла, не разбудила ли его, и три года подряд каждый вторник получала отрицательный ответ. Такой стабильности позавидовал бы любой механизм. — Куришь? — на той стороне приглушённо был слышен звон связки ключей и пиликанье заведенной машины. Эта деталь отличалась не такой стабильностью, как вопрос «Не разбудила?». Иногда Чжун Ли слышал цоканье её каблуков, эхом разносящееся по паркингу, иногда щелчок зажигалки, иногда легкое позвякивание ложки о фарфоровую чашку. — Немного, — он прочистил горло и отвел взгляд в окно. — Врёшь. У тебя голос сиплый, — после короткой паузы отозвалась сестра. У неё были просто поразительные способности сканировать Чжун Ли, как облупленного. — Вру, — улыбка тронула его губы лишь на мгновение. Не улыбка, нет. Призрачная тень улыбки, едва заметное поднятие уголков губ. — Я звоню не для того, чтобы ругать тебя, я просто переживаю, — Нин Гуан смягчила тон, как бы опомнившись. Сейчас она не на судебном заседании, а всего лишь в своей машине и разговаривает с братом. — Я приеду в пятницу, как обычно, привезу тебе рис с уткой, попрошу поменьше масла, — вот теперь на том конце послышался щелчок зажигалки и легкий свист от первой затяжки. — Не надо, я не буду, — устало прикрыв глаза механически ответил Чжун Ли. Он научил свой мозг практически на автомате и без чувства вины отвечать отказом на любой намёк на плотную трапезу. Раньше он колебался, пытался какими-то неуверенными отговорками убедить собеседника в том, что он не голоден. Теперь в этом не было нужды. — Я знаю, но когда-нибудь ты съешь, — в голосе сквозили нотки грусти и несбывшихся ожиданий. Чжун Ли привык не чувствовать стыд из-за этого. — Когда-нибудь, — повторил он, просто потому что спорить и отнекиваться уже не было сил. — Ладно, я не буду тебя мучать, — Нин Гуан отличалась поразительной тактичностью, она всегда чувствовала, когда разговор затягивается и всегда ловко маневрировала, чтобы не создавалось многозначительных пауз. — Кури поменьше, пожалуйста, — это было своеобразным «люблю, до скорого» на языке их семьи. — Ты тоже. Он повесил трубку первым и положил телефон на стол, продолжая по инерции смотреть в погаснувший экран. Разговоры с Нин Гуан не то чтобы утомляли, они скорее напоминали ему о том, что он не один, что у него остались ещё и сестра с отцом. И это как будто бы его не радовало вовсе. Их наличие порождает обязанность контактировать с ними и оставаться живым. Привычные 4 слоя одежды: рубашка, два свитера и сверху пальто. Так он не только спасал тебя от шальной осенней простуды, но и создавал впечатление просто худого человека, достаточно для того, чтобы не возникало лишних косых взглядов. Брюки, затянутый на самую последнюю дырку ремень — эту, кстати, он проделал пару недель назад, но похоже, что пора делать новую. Черные «мартинсы», достаточно разношенные до того состояния, когда их можно назвать самой удобной парой обуви, и мамин кашемировый шарф. 7:30 — пора выходить из дома. Прозрачная папка на кнопке, внутри — план курсовой к летней сессии и первая глава. Чжун Ли считал, что писать курсовую на третьем курсе, никак не связанную с дипломом, — это транжирство энергии. Он планировал сделать так, как советовал ему его научник: превратить курсовую в первую главу диплома. Последнее время ему плохо давалась учёба, да не только учёба, а все, в целом. Научник не давил, репутация Чжун Ли теперь работала сама на него. Не то чтобы он был лучшим, но его средний балл уверенно держался на отметке 4,9. Пекинский сентябрь никогда не отличался надежностью, он всегда создавал ложное впечатление теплой погоды. Стоило только выйти на улицу — волосы сразу же начали трепаться от далеко не левого ветерка. Морось ударила по тонкой коже лица тончайшими иглами. Чжун Ли привычным движением чуть задрал голову, всматриваясь потускневшими янтарными глазами в бесконечное серое марево неба, и, посильнее прижав к себе папку с курсовой, поплёлся в сторону университета. Существование зонта он полностью игнорировал. У него был дурацкий детский страх, что порывы ветра унесут его, как Мэри Поппинс, далеко в небо, и обратно вернуться он не сможет. В голове было пусто, он еле контролировал себя, чтобы вовремя смотреть на светофоры и останавливаться на красный. Все казалось слишком отчужденным, нереальным. Он как будто уже давно отделился от своего тела и существовал где-то в другом, неизвестном для себя измерении. Чуть поодаль от главных ворот, на скамейке, он заметил знакомую, чуть сгорбившуюся фигуру своего давнего друга. Аль-Хайтам сидел, вытянув длинные ноги перед собой, и методично сталкивал носки своих кед, задумчиво наблюдая, как они по инерции отскакиваю друг от друга в стороны после столкновения. Они не виделись с прошлой летней сессии. Тот успел слетать домой на каникулы — это было заметно по загорелой коже, резко контрастирующей на фоне светло серой толстовки. Чжун Ли немного замедлил шаг и на автопилоте закурил. Заметив приближающуюся к себе темную фигуру, Аль-Хайтам проморгался и осмысленно сфокусировал взгляд на друге, автоматически поднимаясь с насиженного места для приветствия. На его кожанке и в волосах были заметны мелкие капельки. Чжун Ли на мгновение растерялся. Почему-то все его естество хотело оттянуть эту встречу. — Здравствуй, — Аль-Хайтам протянул широкую ладонь и растянулся в улыбке. — Привет, — ответив рукопожатием, Чжун Ли подумал, что это как-то неправильно неловко. Он мимолетно посмотрел на их сцепленные ладони: его — крепкую, здоровую, и свою — узкую, с покрасневшей иссушенной кожей. Ему почему-то стало стыдно за себя. — Ты загорел. — А ты похудел, — они посмотрели друг другу в глаза и на секунду замерли, попутно расцепляя руки. Чжун Ли отвел взгляд первым, отворачиваясь всем телом в сторону и делая долгую затяжку. — Тебе кажется, ты меня просто давно не видел, — это была дежурная фраза на все случаи, когда ему говорят, что он похудел. — Я в порядке. — Ты всегда так говоришь, а потом худеешь ещё, — Чжун Ли почувствовал раздражение и желание никогда больше не видеть Аль-Хайтама. Его раздражала манера друга вести диалог так, как будто он на допросе в полиции. Его раздражало и то, что он из раза в раз поднимает эту неприятную тему, как будто надеется, что услышит что-то новое. А может он и вправду надеялся. Словно почувствовав, что Чжун Ли начинает закипать, он сменил тему. — Ладно, не будем об этом. Я тебе кое-что привёз, смотри. С этими словами Аль-Хайтам развернулся к скамейке и, порывшись в рюкзаке, достал из него небольшой бумажный пакет с ручками. Чжун Ли принял пакет, сразу же рассматривая сверток внутри. У него даже предположения не было, что может там находиться. Поудобнее перехватив папку с курсовой и зажав сигарету во рту зубами, он принялся разворачивать слои бумаги чуть дрожащими руками. Внутри оказалась кружка с надписью «RIYADH» и изображением различных знаковых зданий родного города Аль-Хайтама. — Помню, видел у тебя коллекцию, подумал, почему бы не подарить, — начал разъяснять Аль-Хайтам. — Спасибо, — Чжун Ли засмущался, убирая кружку обратно в пакет. Ему всегда было неловко принимать подарки, он никогда не чувствовал, что заслужил их. Раздражение на друга как рукой сняло. — Хотелось бы хоть раз посмотреть Саудовскую Аравию своими глазами. — Я тебя уже который год зову, — как бы между делом напомнил Аль-Хайтам. — Моя мама сама тебя звала, сказала, что будет только рада, если ты погостишь у нас. — Да, как-нибудь, — покивал Чжун Ли, снова глубоко затягиваясь и опуская взгляд в пол. Если доживёт до этого «как-нибудь». — Слушай, у меня лекция сейчас, — как бы извиняясь, начал он после чуть затянувшейся паузы. — Да-да, конечно, — Аль-Хайтам как будто только сейчас вообще вспомнил, что тоже вообще-то приехал учиться. — Увидимся позже? — в его голосе сквозило что-то, что Чжун Ли не смог разобрать. Что-то, похожее на искреннюю надежду. Или ему показалось. — У меня консультация после пар, — окурок полетел прямо под ноги, сразу же оказываясь раздавленным. — Спишемся, — Чжун Ли ещё раз убедился, что последний капли дыма улетучились и повернулся в сторону своего корпуса, оставляя друга наедине с призрачным «спишемся». Ему искренне все ещё было стыдно в такие моменты перед Аль-Хайтамом. Он видел его искренность, его стремление поддерживать контакт. Но он продолжал отталкивать его, сам не понимая, почему так поступает. Ему просто хотелось остаться наедине со своими калориями и весом, чтобы его никто не тыкал в то, что правильно, а что нет. Ему не хотелось, чтобы его спасали.

***

— Вот в этом моменте у вас идет цитирование работы нашего профессора, а затем ваша оценка, — его научник, полноватый мужчина с мягкими чертами лица в прямоугольных очках, внимательно изучал текст, попутно делая замечания. — Я и сам понимаю, что существование этого многоуважаемого господина — это бессмысленный расход кислорода, — профессор поднял взгляд и посмотрел поверх очков. В глазах отражалась лукавость и понимание. Чжун Ли криво усмехнулся, переводя взгляд от текста в окно. — Но если вам хочется показать свое несогласие с его позицией, то сделайте это через призму другого исследователя, — мужчина подчеркнул что-то в бумагах и сделал заметки на полях. Чжун Ли правда старался вникать в смысл его слов, но сознание отказывалось возвращаться к нему. Он чувствовал лишь то, как сильно от него самого пахнет сигаретами. И его научник тоже прекрасно это чувствовал, но не сказал по этому поводу ни слова. А ещё он прекрасно видел трясущиеся руки своего студента, проступающие под кожей лица очертания черепа, блёклые глаза, видневшиеся из-под воротника рубашки острые ключицы. Но тоже ничего не сказал. Очень хотел, но по крайней мере смог удержать в себе слова, ограничившись лишь обеспокоенным взглядом. — Подправите эти моменты, и можно приступать ко второй главе, — профессор собрал все листы в хронологическом порядке и, постучав ими об стол, чтобы выровнять по отношению друг к другу, бережно сложил обратно в папку. — Времени ещё вагон, все успеем, — он посмотрел Чжун Ли четко в глаза и, поймав, наконец, в его взгляде что-то осмысленное, широко улыбнулся, протягивая курсовую хозяину. — В следующий раз встретимся… — он отвлекся на настольный календарь, — двадцать второго. — Да, — Чжун Ли взял свою папку, резко отодвигаясь на стуле. — Спасибо вам большое. — Если будут вопросы, — мужчина тоже встал, забирая из угла кабинета длинный зонт и пальто с вешалки, — не стесняйтесь, пишите в любое время, — он ещё раз, как это умеют делать только взрослые добродушные люди, долго моргнул на прощание и улыбнулся, начиная суетиться в поисках ключей. — Хорошо, спасибо, — Чжун Ли еле сморгнул темноту перед глазами и пошёл на выход. — Хорошего вечера. Планы на сегодня закончились, осталось только дотащить свое бренное тело до библиотеки, а потом до дома. Сил на что-либо не было от слова совсем. Присев на ближайшую скамейку, Чжун Ли с облегчением выдохнул, чувствуя, как понемногу расслабляется спина, и закурил. Он видел, как его научник бодро шагает под зонтом на парковку. Слава богу, мужчина не видел его. За курение почему-то до сих пор было стыдно. Руки нещадно дрожали, сигарета еле держалась в пальцах. Завтра надо поесть, не хватало ещё шлепнуться в обморок на парах — это точно привлекло бы ненужное внимание. На соседнюю скамейку присели девушки, и Чжун Ли готов был поклясться, что со своего места чувствует запах карамельного сиропа в их кофе. Желудок скрутило спазмом, тремор передался уже на предплечья. Надо идти отсюда быстрее, надо отвлечься на что-нибудь, кроме всепоглощающего чувства голода. В моменте он уже готов был начать есть цветы из клумбы рядом с собой. Он понятия не имел безопасно ли это, какие они на вкус — все это не имело никакого значения. Хотелось просто заполнить желудок хоть чем-нибудь. Подскочив, как ошпаренный, Чжун Ли даже не обратил внимание на темноту перед глазами. Он на автопилоте пошел в библиотеку. Его уже который день сжирает желание перечитать «Тошноту» Сартра, вот именно этим он и займется сейчас. Стеклянная входная дверь ещё никогда не ощущалась такой лёгкой, как сейчас — в порыве голодного безумия. Дерганым кивком головы поприветствовав охранника, он еле как приложил пропуск к турникету и пошел внутрь, в спасительную гробовую тишину. Его стол — самый дальний от стеллажей — пустовал в ожидании своего практически ежедневного посетителя. Не то чтобы у Чжун Ли нет денег на то, чтобы купить себе книгу и читать дома, нет. Он просто находил особо умиротворяющим чтение именно в библиотеке, а по правилам сюда со своим нельзя. Суетливо положив на стол папку с курсовой и пакет с кружкой, он снял пальто и обессилено плюхнулся на стул, устало выдыхая. Его ноги развалились под столом в каком-то неконтролируемом жесте, руки повисли вдоль тела, в ушах нарастал шум. Ну вот только не сейчас, только не здесь. Последним усилием воли он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и откинул голову назад, прикрывая глаза, чтобы свет лампы не бил по сетчатке так сильно. Немного придя в себя Чжун Ли поднялся на ноги, придерживаясь за край стола и побрёл к стеллажам с философией, выискивая своего Сартра. Прозрачные пальцы скользили по корешкам, скорее придерживаясь, чтобы не потерять равновесие. Хайдеггер, Хадеев — фамилии замелькали перед глазами. Он зашел с конца стеллажа. До буквы «С» совсем немного. Продвинувшись ещё на несколько шагов вперед, он остановился, вытягивая с полки заветную «Тошноту». Открыв её где-то в середине, первая строчка, которая бросилась в глаза: Вторник Ничего нового. Существовал. Поразительно правдиво. Чжун Ли оперся плечом на стеллаж и заскользил глазами по тексту, не особо вникая в смысл написанного. Его мысли занимали размышления о еде. Всё-таки сегодня можно позволить себе яблоко. Или половину яблока. Половина — это всего дополнительные 30 минут ходьбы. А можно и без ходьбы, и без яблока — просто лечь дома спать, надеясь, что голод отступит. А если завтра упадёт в обморок? Всё-таки лучше половину яблока. А если без ходьбы? Тогда возможно завтра будет привес. И как поступить? — Ты Чжун Ли. Чжун Ли далеко не сразу понял, что обращаются именно к нему. Звонкий приятный голос прозвучал практически над ухом. Он заторможенно поднял взгляд от книги, упираясь им в парня перед собой. Рыжий, широкоплечий, прямой, как стрела. Голубые глаза, Чжун Ли никогда ещё не видел настолько чистых голубых глаз вживую, смотрели на него в упор, без вежливого извинения за нарушение спокойствия. Он с трудом мог трактовать этот взгляд правильно, в нем читалась самоуверенность и что-то такое, что он ещё никогда не замечал у своих собеседников. Так появился он. Чжун Ли даже близко не представлял, что будет дальше. — Я читал твое эссе в сборнике, — сказал парень. — Там есть фраза: «Голод — это не отсутствие, а присутствие. Присутствие воли». Ты правда в это веришь? — можно было даже не терзаться вопросом, сколько раз он репетировал эту фразу. Он её не репетировал. Она прозвучала настолько естественно, что сомнений не оставалось. Чжун Ли смотрел на него изучающе, он не привык, чтобы кто-то цитировал его эссе. Он вообще сомневался, что их кто-то читал, кроме преподавателей и, может быть, Аль-Хайтама. — Это академический текст, — наконец он выдавил из себя ответ. — Там нет веры, там только аргументация и умозаключения, которые от меня хотели бы услышать. — Врёшь, — Чжун Ли слегка передёрнуло. Точно так же ему говорила Нин Гуан. Причем одинаковым было всё, вплоть до интонации. В глазах напротив загорелся интерес. — Ты не стал бы писать двадцать страниц о голоде, если бы не верил и если бы писал только то, что от тебя хотели услышать. Твои тексты глубоко личного характера. Чжун Ли заметил, как незнакомец осматривает его с ног до головы, как экспонат в музее. Взгляд задержался на ходящей ходуном книге в руках и желтоватых от никотина пальцах. — Ты куришь, — парень снова бесцеремонно уставился в глаза, скрещивая на груди руки и упираясь плечом в стеллаж. Это был не вопрос. — Курю, — он опустил книгу, закладывая пальцем разворот с «Вторник. Ничего нового. Существовал». Почему-то голод резко отступил, удалось даже нормально выпрямиться, не корчась от рези в животе. — Сколько? — Пачку в день, — честно ответил Чжун Ли, немного смущаясь своего ответа. — Иногда больше. Парень покивал сам себе, как будто соглашался с чем-то, что уже успел придумать у себя в голове. Его взгляд приобрел новый оттенок. Что-то абсолютно незнакомое Чжун Ли, некий интерес, но не такой, как у остальных. Без жалости и тревоги. Какое-то необъяснимое любопытство, которые он ранее замечал только у Аль-Хайтама, когда тот находил новый интересующий его научный объект для исследований. — Меня зовут Аякс, я перевёлся на этой неделе, — сказал он. — Факультет международного бизнеса, — ясно. Один из тех, кто готовится занять место своего родителя в компании. Либо один из тех, кто поступил хоть куда-нибудь, лишь бы родители мозги не делали. — Пару лет назад у нас была философия обязательным курсом, до сих пор не отпускает. Читал Сартра твоего, Камю, Симону Вейль. Знаешь её? Она голодала в 1943 году в Лондоне, из солидарности к узникам гитлеровских концлагерей хотя болела туберкулёзом. Врачи умоляли её, а она говорила, что не может есть, пока от голода умирают другие. — Я читал Вейль, — резче, чем планировал, ответил Чжун Ли. — Она умерла в 34 года. И мне кажется, что она просто была бунтаркой. — Все умирают, важно — зачем, — с важным видом заявил Аякс, ещё раз пробегаясь глазами по телу напротив. — Расскажи мне, как ты это делаешь? — Что делаю? — Голодаешь, — без тени стеснения заявил Аякс. — Ты не девочка, чтобы голодать ради фигуры мечты. Я наблюдал за тобой какое-то время. По тебе часы можно сверять, ты в одно и то же время выходишь с пар, практически в одно и то же время куришь, стабильно вместо похода в столовую или кофейню сидишь на одном и том же месте на скамейке во время обеденного перерыва, занимаешь одно и то же место в библиотеке. У тебя какая-то своя система, — Чжун Ли передёрнуло от этих слов. Он никогда даже не задумывался о том, как выглядит со стороны. — Это не система, это… — он поднял взгляд, посмотрев на собеседника, и запнулся на полуслове. На языке крутилось слово «болезнь», но он почему-то не смог произнести его вслух. — Что это? — Аякс растянулся в улыбке. Чжун Ли Богом готов поклясться, что ещё никто и никогда не смотрел на него так. Это было чистой воды любопытство, искренний, не медицинский, интерес к нему самому, как к человеку. Искренний интерес к его… системе? Слова застряли в горле. Губы беспомощно дрогнули в попытке сказать хоть что-нибудь в своё оправдание. — Я не знаю, — наконец выдавил он, неожиданно для самого себя смутившись. Он опустил взгляд лишь на мгновение, просто потому что ему было тяжело выносить то, как на него смотрят. — Вот именно, — губы собеседника растянулись ещё шире, практически обнажая ряд белоснежных зубов. — Ты не знаешь, что это. А я знаю. Ты превратил своё тело в проект, ты не похож на Вейль, ты голодаешь не из-за сострадания, не голодаешь из-за внешнего вида. Ты доказываешь, что воля намного сильнее биологии, ты радикальнее всего, что писал Сартр. Чжун Ли молчал. Он просто не находился с ответом, глубже и глубже закапываясь в смысл услышанных слов. Ему никто не говорил такого. Ему говорили, что он болен, что так неправильно, что ему нужно лечиться. Они называли это расстройством, депрессией, патологией, проблемой. Но ему ещё никогда не говорили, что это проект, никто не сравнивал его с Сартром. Никто не говорил о нём как о чём-то, что имеет смысл. — Зачем ты говоришь мне это? — Чжун Ли отмер после длинной паузы размышлений и снова поднял глаза на улыбчивое лицо напротив. Аякс излучал свет и озорство. Трудно вообще было поверить, что они встретились — две противоположности — и ведут диалог. — Потому что ты мне интересен, — слух и дар речи на мгновение покинули Чжун Ли. Он стоял, боясь шелохнуться. Ему даже показалось, что его сердце перестало биться вовсе. Он наверное всё-таки упал в обморок, и сейчас его тело лежит где-то между стеллажей, пока суетливая библиотекарша хлопочет вокруг него, крича кому-то, чтобы ей помогли. — Ладно, мне кажется я тебя утомил, — Аякс мимоходом глянул на наручные часы. — У меня тренировка скоро, завтра в три? — Что завтра в три? — отрешённо уточнил Чжун Ли, всё ещё отходя от потрясения. — Встретимся, — уверенно заявил Аякс, взъерошивая свою шевелюру. — Здесь же. — Хорошо. Механически ответив, он проводил взглядом рыжий затылок к выходу и уставился в пустоту. Объяснил бы ему кто, что это сейчас было, да некому. Все немногочисленные посетители библиотеки сидели, уткнувшись в экраны ноутбуков и, очевидно, даже не замечали, что у кого-то рядом сейчас буквально мир с ног на голову перевернулся. Остаток дня прошел как в тумане. В голове набатом било «ты мне интересен» и «какая-то своя система». Про свой голод он благополучно забыл, что было ему только на руку. Как и напрочь забыл о том, что обещал Аль-Хайтаму списаться. Чжун Ли смотрел в слив ванной, за закручивающейся воронкой воды. Она плохо утекала из-за забитой волосами сетки. Его вообще до сих пор удивляло то, что он не облысел окончательно. Пару лет назад, когда волосы только начали активно сыпаться, ему пришлось взять в руки ножницы и обрезать их короче. Со слов Нин Гуан он знал, что у него «роскошная мамина шевелюра». Была. До того, как он начал худеть. Однако стремительная потеря волос давно перестала его расстраивать — он привык. Он вышел из душа, наскоро обтёрся полотенцем и встал на весы. 49,2. Вес практически стоял на месте. Тело уже почти полностью исчерпало все видимые жировые и мышечные запасы. Сейчас хорошие отвесы бывали только после сухого голода, но он чреват отеками на следующий день и двойным привесом. Чжун Ли знал, он проходил через это не раз. Уж лучше по-чуть-чуть. Записал в блокнот рядом с утренней заметкой, оделся и пошёл на кухню. Дождь сильно барабанил по подоконнику, из окна тянуло прохладой. На улице стемнело. Вытряхнув пепельницу в мусорку, в которой практически ничего не было, кроме яблочного огрызка и пары смятых бутылок от воды, Чжун Ли устроился на подоконнике и закурил. Он снова думал об Аяксе. О его веселой манере говорить, о его словах, о его исключительности на фоне всех, кого он когда-либо знал. Завтра он снова пойдёт в библиотеку, снова сядет за свой стол, снова возьмёт Сартра и будет смиренно ждать Аякса в три часа. Он понятия не имел, зачем нужен ему. Но он чётко знал, что Аякс сказал ему «ты радикальнее всего, что писал Сартр». Первый и единственный, кто так сказал. И в этих словах было больше правды и искренности, чем во всех словах, которые он слышал от близких. Нин Гуан и Аль-Хайтам его не понимали, каждый — в своей манере. Отец в целом даже не догадывался, насколько его сын далеко зашёл. Все слова Аякса звучали, как приглашение. Куда? Он и сам пока не до конца понимал.