Старые раны

      Очередная сигарета была грубо вырвана из нежных, длинных пальцев. Юноше не оставалось ничего, кроме как вздохнуть и прикрыть глаза. Это уже была, если он верно посчитал, семнадцатая. Стоило ему только попытаться закурить, как назойливый доктор, любой из них, кроме шестьдесят пятого, тут же прибегал, чтобы отнять последнее в жизни утешение. Не помогали и попытки покинуть лабораторию, выйти на балкон или вообще в другую часть Заполярного дворца. Этот проныра находил его везде. Ужасно. Столько сигарет было переведено за несчастный час. А Дотторе только хихикал. Да не один, а несколько. Восьмой, устроившись у Феофана под боком, радостно показывал ему какие-то книжки, рассказывая о различных существах Сумеру.       — Ты какой-то угрюмый. Взрослый Панталоне всегда более отзывчив, — посетовал восьмой, захлопывая свою книжку, явно обижаясь, но Вексель не стал на это даже отвечать, лишь прикрыл глаза, прислонившись к стене головой.       — Ну, может просто взрослый Феофан лучше скрывает свое презрение в отношении такой милюзги, как ты? — восемнадцатый мерзко хихикал, сидя напротив. — Юный регратор, старшие срезы ещё долго будут возиться с тем биоматериалом, так что я подумал, — хотелось огрызнуться, но юноша сдержался, дослушивая предложение. — Мы могли бы прогуляться, или, быть может, заняться чем-нибудь еще. Редко выпадает возможность найти достойную компанию. Не в обиду взрослому тебе, но все же, боюсь, мы слишком разные, — терпения не осталось.       — Слишком разные? Я умный, а ты тупой? О чем нам с тобой разговаривать? — восемнадцатая сигарета оказалась зажата между пальцев, а глаза с прищуром смотрели на опешившего сегмента, который тяжело сглотнул, прежде чем попытаться ответить.       — На данный момент мы находимся в одной возрастной категории, — начал восемнадцатый, но глухой смех его прервал.       — Радость моя, ты жил в купеческой семье, где из невзгод было твоё имя и то, что люди не хотели принимать тебя, шизоида ебливого, с расправленными объятиями. А я жил на улице, у меня из теплых воспоминаний только чужой член в жопе за пятьсот сорок моры в час, — и вышел, хлопнув дверью, потому что сил уже не было.       Утро началось сравнительно неплохо, да и день обещал быть занятым. Сигареты, теплый дом и еда, дневники и фотоальбомы, и шестьдесят пятый, нежно направляющий, но не надоедающий. Идиллия закончилась когда приехал Омега, хреново стало - когда они все вместе отправились в лабораторию. Отряд первого предвестника довольно оперативно нашел тех, кто покушался на жизнь девятого, и все виновные были доставлены непосредственно доктору, который успешно выбил из них всю нужную информацию, а теперь варил антидот, попутно разбирая на органы тупорылых придурков, по совместительству самых неудачных убийц в мире. Вот только раздражать начало все. Восьмой и его тупые сказки, восемнадцатый и его надменность, смешанная со святой убеждённостью, что он - лучше всех. Феофан видел таких ублюдков из богатых домов, и радовался больше всех, когда они падали со своего пьедестала. Двадцать пятый не показывался ему на глаза, но выразил сравнительную заботу, спасибо ему за милость, подсказав всем остальным сегментам, что их ненаглядный Панталоне курит в свои тринадцать, и надо бы это дело ограничить. Тридцать пятый даже не заслуживает отдельного упоминания и причин. Сорок пятый то и дело подходил к нему, тормоша его по голове, словно покладистую собаку. Шестьдесят пятый все еще был его самым любимым. Лаборатория давила.       — Осторожнее, — первый предвестник легонько сжал хрупкие плечи, предотвращая столкновение, а после, наклонившись, внимательно принялся осматривать юношу в своих руках. — Сбежал от них? — он словно не спрашивал, а констатировал, а потом, качнув головой, снял огромные ладони с плеч.       — Шумно, — Дотторе был шумным, и может взрослый он привык к этому и даже любил, но вот сам Феофан не хотел участвовать в таком времяпрепровождении.       — Курить не дают? Пойдём, — и, кивнув головой куда-то в сторону, первый предвестник медленным шагом направился по длинным коридорам.       Феофан следовал за ним покорно. Уж лучше так, чем повторение прошлой картины, где от морга его отделяла лишь та девушка. Надо бы ее потом поблагодарить. Но это заметка уже для взрослой версии его, добившейся успеха, почета, внимания, любви и всего, чего можно добиться или купить. А нынешний он даже хлеб себе позволить не мог. Поразительный контраст.       Они вышли на длинный балкон, открывающий вид на густой, далекий лес.       — Знаешь, я знал, что у тебя было тяжёлое детство и юность, но никогда не мог представить тебя таким. Ты заслуживаешь еще больше уважения, чем у тебя есть, — Капитано даже не глядя протянул ему зажигалку, когда сам Вексель не смог ее найти, вспомнил, что обронил ее в лаборатории.       — Не понимаю, как взрослый "я" смог так спокойно отпустить все то дерьмо, — угрюмый юношеский голос заставил мужчину глухо расхохотаться, а потом, с нежным и безболезненным хлопком по плечу, он ответил.       — А ты и не отпустил, не забыл. Мне редко приходится говорить с тобой, не говоря уже о беседах по душам, но за столетия таковые все же случались. Другие предвестники, в большинстве своем, уважают тебя, но недолюбливают, словно строгого учителя. Неправильно составленные формы и отчеты, превышение расходов, лекции о нравственности. Порой ты и правда напоминаешь мне строгого родителя, но заботливого. Ты не отпустил прошлое, ты просто научился с ним жить. Твой особняк построен на том самом месте, где более четырёхсот лет назад стояло фамильное поместье Векселей. Магнус, твой мучитель, стерт из истории как таковой. Больше всего он боялся, что его забудут. Ты это реализовал. Дом очага получает надлежащий контроль и финансирование. До Арлекино там стояла другая матушка, что относилась к детям далеко не так достойно. Каждое собрание, в котором упоминалось ее имя, хоть косвенно и завуалированно, превращалось тобой в поле для дебатов. Ты слишком много думаешь, попробуй насладиться отпущенным временем, — первый предвестник снял шубу со своих плеч, легко накинув на чужие, поплотнее запахнув ее, убеждаясь, что юноша в тепле.       — Я пытаюсь, но, — голос подвел и дрогнул, а по щекам потекли первые слезинки. — Знаешь, это так тяжело. Я смотрю на все это богатство, на людей, что мной дорожат, на счастливую жизнь, и не могу поверить, что это все - действительно принадлежит мне. Я оглядываюсь назад и вижу трупы своих братьев и отца. Слышу их предсмертные пьяные хрипы, вижу мать в петле в собственной комнате, вижу мерзкие ухмылки на лицах ублюдков, которые уже прикидывают, сколько чаевых запихать мне под рубаху. Вижу шахты, где батрачил за гроши, ощущаю холод, пробирающий до костей. Я не могу смириться, не могу поверить, и не могу отпустить, я застрял, — первая сигарета догорела быстро, вторая - еще быстрее, но молчание с тех пор не было нарушено, юноша лишь угрюмо смотрел вперёд, быстро моргая, смахивая слёзы, а непроницаемый первый предвестник рассматривал собственные руки, словно там были ответы на все вопросы мироздания.       — Тогда притворяйся. Взрослый " ты" всегда так делает. Именно по этой причине даже Дотторе не знает, что ты боишься насекомых, — лёгкий смех разрушил мрачную атмосферу.       — У меня не было возможности их полюбить, будучи ребенком Снежной. Где родился, там и умру.       — Кто-то может тебе сказать, что Дотторе ходатайствовал о тебе, кто-то - что сам Пьеро обратил на тебя внимание в банке. Не верь никому. На самом деле это Ее Величество увидела твой ярый патриотизм, которому явно нет равных. Даже одиннадцатый так не предан родине, как ты. Пойдём, Дотторе будет волноваться, — громоздкая рука обвила чужие плечи, настойчиво подталкивая к выходу, не оставляя возможности погрузиться в мрачные воспоминания и думы вновь.       Оно и к лучшему. Из сердца - вон.       Когда первый Предвестник завел его в лабораторию, Феофану открылась удивительная картина. Восемнадцатый, стоя на коленях, беспомощно закрывал голову руками, пока сорок пятый, словно озверев, с чувством лупил его какой-то книженцией. Восьмой тихо хныкал. Сидя под столом, двадцать пятый был занят работой, омега - нервно ходил из стороны в сторону, и лишь шестьдесят пятого не было видно. Стоило им с Капитаном появиться на пороге, как все сегменты, все Дотторе, замерли, а потом наперебой бросились к нему, рассматривая, обнимая, прося прощения и говоря прочий бред, словно это их вина, что он - сучёныш.       — Когда закончите унижаться - приходите на кухню, — старческий голос заставил всех сегментов покраснеть, а капитан - расхохотаться.       — Я вас оставлю. Пьеро ждет. И да - зажигалку не верну, уж больно красивая, — прежде чем юноша успел ответить, предвестник прервал его. — Потом поймёшь, — и, махнув рукой, вышел, скрывшись в тени.       Происходящее далее было таким нереальным, что казалось сном. Они все вместе пошли за стол в небольшом помещении, явно служившим изначально кладовой. Там старший из срезов заботливо расставил чашки, налил каждому место, выделил съестное и уже ожидал. Они сели за стол, все вместе. А затем поднялся уже знакомый галдёж. Восьмой о своих аранарах, восемнадцатый и двадцать пятый о вечном, тридцать пятый и сорок пятый о невечном. А шестьдесят пятый молчал, лишь улыбаясь.       — И все же, Феофан, ты меня прости. Я не подумал, — язвительные комментарии других сегментов Вексель пропустил мимо ушей.       — Возможно, расскажи ты нам чуть больше о себе - мы бы не вели себя, как слепые котята, — в словах Омеги была истина.       И он рассказал. Тихо, неспешно. Чашка стояла на столе, пальцы неуверенно теребили несчастную салфетку, а приглушённый хриплый голос вещал всю правду. Он и сам не знал - зачем. Казалось, что просто нужно. Что так станет легче. Вот и говорил, вспоминал. Все с самого начала: ужасную семью, шлюху-мать в петле, отца урода на кухне с ножевыми, и братьев, убитых в постелях. Магнуса, хрипящего под ним, а не наоборот, как было обычно. Тяжёлые шахты, забивающие легкие. Неблагодарные работы, жесткие дети, и прочее и прочее. И никто не перебивал. Вечер длился мучительно долго, перетек плавно в ночь, и почти превратился в утро, когда сбивчивый рассказ был закончен. Это была история не о радостях, взлетах и падениях. Это было описание дна, из которого он никогда до сих пор носу не показывал.       Что говорили сегменты после - Феофан не слышал, и слышать не хотел. Принял из рук две колбочки, залпом их осушил, начал проваливаться в сон, размышляя.       Вывод напрашивался сам собой. Стоили ли все эти страдания того? Определённо.       Утро встретило его головной болью, ломотой в теле, и целой толпой Зандиков и постели.       — Что последнее ты помнишь? — омега лежал рядом, с одной стороны, нежно перебирая чёрные локоны, пока с другой иной срез, старше первого на десять лет, будучи более смелым, трепетно выводил узоры на чужой оголенной груди.       — Очередное покушение и немой вопрос о том, за что же я все таки плачу своей службе безопасности, — глухой смех заполонил комнату, каждый из Дотторе оценил шутку, которая, вообще-то, была больше существенным вопросом.       — Ну, ты явно удивишься, — начало уже необычайно порадовало Панталоне.       — Я очень надеюсь, что эти ублюдки пошли тебе на органы, дорогой! — Регратор умел быть громким, и конкретно в то утро весь Заполярный дворец услышал, что девятый предвестник, такой, каким его знает - вернулся, в здравии и очень злой.