Старые раны

      Утренний холод, звавшийся в Снежной прохладой, нещадно кусал за щеки, руки и нос, только высунутый их под теплого одеяла. Но что не сделаешь ради зависимости? Сигаретный дым мешался с паром его собственного дыхания, а пепел падал вместе со снегом. Пожалуй, ему нравилась Снежная, пусть и были незнакомы другие регионы. Феофан любил саму суть родины: ее бесконечные снежные поля, жуткий холод, суровые лица и маленькие радости. Юноша не мог нарисовать в своём воображении счастье где-либо еще, кроме родины. Слишком тяжело это было. Возможно, любовь к этой суровой пустоши приходит к людям Снежной вместе с молоком матери, или первым вздохом. Это бы многое объясняло.       — Накинул бы что, — мужчина аккуратно опустил тяжёлую шубу на хрупкие плечи, заботливо застёгивая ее на верхнюю пуговицу.       — Я быстро, — отмахнулся Феофан, но чужой заботливый жест не отринул.       — Можно было и не лгать, — старик каркающе засмеялся, прищурив алые глаза, а после уселся рядом, бурча себе под нос о неимоверном холоде.       — А ты откуда?       — Из Сумеру, — Дотторе, этот Дотторе, поразительно всегда понимал, что же юноша пытается ему сказать, и отвечал незамедлительно.       — И как?       — Тебе там не понравилось, слишком жарко и коварно. Ты, пусть и Регратор, Делец, и ещё уйма прозвищ, но прямой, как стрела. Сумерцы, которые юлят даже на рынке, продавая пахлаву, тебя раздражают до скрежета зубов. Мы были там с тобой много лет назад. Изначально это была деловая поездка, но ты сделал и без того несчастную страну - беднее, — Зандик расхохотался, а потом уставился вдаль, на ворота, в которых через несколько минут мелькнул до боли знакомый силуэт - слишком схожий с тем, что был рядом с Феофаном.       Дожидаться гостя шестьдесят пятый не стал, с тяжёлым вздохом он зашёл назад в дом, молча, но зыркая явно недовольно. А вот Вексель не шелохнулся, лишь потушил сигарету, тут же начав новую. Мужчина, подошедший к нему, выглядел недовольным. Он взирал сверху вниз, словно ожидая, что юноша потушит сигарету, стушуется и рассыпется в извинениях. Ага, щас.       — Зачем ты вообще курить начал? — омега недовольно цокнул языком, присаживаясь туда, где только что сидел его более старший сегмент.       — Сигареты перебивают голод и неплохо заменяют игрушки, если у тебя хорошая фантазия. Мать ненавидела готовить, ей было некогда, — отчего-то в Феофане была неописуемая тяга рассказатьс поделиться своей жизнью, своим горем, но не навязчиво, а просто отвечая на чужие вопросы, и судя по всему, у его взрослой версии, это желание иссякло.       — Понять не могу, — начал Дотторе, пытаясь вырвать сигарету из чужих тонких пальцев, но юноша тут же вскочил на ноги, быстро докуривая и выкидывая окурок.       — Так и не пытайся, — резко бросил мальчишка, направляясь в дом, пока мужчина лишь вздыхал, качая головой.       Феофан понятия не имел, что два Дотторе обсуждали между собой, признаться, это не очень то и интересовало. Куда больше его привлекал особняк, в частности его сказочные комнаты. Трёхэтажная библиотека, огромный рабочий кабинет, роскошная спальня, личная оранжерея с живыми цветами, и ещё много других чудес, которые, несомненно, обошлись в целое состояние. Изучить все, казалось, не хватило бы и жизни. Но он начал с малого. Забредя в одну из комнат, ничем не примечательную по сравнению с остальными, заваленную каким-то барахлом, юноша замер. Там, на длинных и странных полках, стояли аккуратные книжечки, идентичные между собой. Различала их лишь цифра на корешке. Быстро найдя самый древний, самый первый экземпляр, юноша плюхнулся в пыльное кресло.       « Семнадцатое Апреля сто двадцатого года после воцарения Царицы. Решил вести личные дневники. Затея глупая, украдут - трагедия, но так существенно легче жить. Доктор, узнай, расхохотался бы. Впрочем, он и так всегда смеётся. Быть может, виной тому увеселительные вещества, которые витают в его лаборатории? Не суть. Прошло четыре месяца с тех пор, как меня продали за пятьсот моры ему на опыты. Обидно, что я стоил так мало. Доктор тоже негодует по этому поводу, считая, что я стоил минимум сотню тысяч, учитывая какой алмаз я на деле оказался. Глупо, но смешно. Я разбираю отчеты и бухгалтерские дела второго предвестника, а так же неоднократно заменял его на собраниях фатуи. Сказать, что мне страшно и неуютно - ничего не сказать. Мне всего двадцать, а я уже служу при втором предвестнике и вместо него читаю отчеты на собраниях перед всеми остальными, включая, в редких случаях, саму Царицу! Кто мог знать, что мой крах обернётся колоссальным успехом? Наверняка те, кто меня продал, позеленели бы от зависти, не позеленей они от трупного разложения. Отринув скромность, могу отметить, что мое присутствие перестало смущать остальных предвестников еще на третьем собрании. После того, как я прочитал отчет о последнем проекте доктора, а так же его финансовых делах, разумеется, сильно их приукрасив, сам Пьеро одобрительно кивнул, а первый предвестник, внушительный Капитано, после собрания придержал мне дверь и проводил меня до кареты, сказав, что изрядно удивлен тому, как такой человек как я, может служить такому, как доктор. Я не стал признаваться, что изначально был подопытным, вместо этого сказал, что Обязан жизнью доктору, и что он - благородно меня спас. Лицо первого всегда скрыто маской, но могу поклясться, что выражение лица у него было сложное. »       — О, ты добрался до дневников? Занятная вещица, всегда хотел почитать, — омега, казалось, возник в дверном проеме из пустоты, впрочем, шестьдесят пятый за его спиной провернул такой же фокус.       — Ты можешь их прочитать, но Феофан никогда тебя не простит, — старший сегмент стукнул тростью, пройдя глубже в комнату, оглядываясь по сторонам. — Не советовал бы вам, Феофан Сергеевич, засиживаться за дневниками. На данный момент у вас их почти четыре сотни.       — И зачем он их только ведет, — фыркнул тридцать пятый, наблюдая, как юноша молча поставил дневник на отведенное ему место.       — Затем же, зачем и ты его подробную медицинскую карту, куда записываешь все, вплоть до расстройства желудка на почве алкогольного опьянения, — мужчина закатил глаза, зло зыркнув на старика, который с вызывающим прищуром смерил его взглядом.       — Фео, как тебе идея отправиться вниз и поговорить по душам? Так уж вышло, что у меня выдался свободный денек, а ты в явном замешательстве и морально подавлен. Откровенные разговоры помогут прочистить голову, — на столь глупое предложение омеги даже не хотелось отвечать, что он, собственно благополучно и сделал, проигнорировав.       Шестьдесят пятый с тихим вздохом вытолкал нерадивого сегмента за дверь, а после, на мгновение задержавшись, вышел сам, предоставляя юноше полную свободу воли, вот только углубляться в изучение своего прошлого будущего, уже не хотелось. Настрой был утерян, поэтому , не придумав ничего лучше, Феофан принялся осматривать другие предметы в комнате. Там их было действительно немало. Множество сувениров с других регионов, дорогие украшения, картины и гобелены, но внимание почему-то привлекла ещё одна книженция: огромная по размерам, что в длину, что в ширину. Открыв ее, юноша ухмыльнулся. Фотоальбом. Что ж, видимо, прерванное изучение прошлого будет восстановлено. На первой странице его встретили совсем уже пожелтевшие, потрепанные фотографии, аккуратно скрытые прозрачной плёнкой. На них был изображен он сам. Не взрослый банкир, регратор, который был способен обвалить экономику любого региона, нет, на них был он, Феофан Сергеевич, несчастный сирота. На первой фотографии ему было всего пять лет. Одна из немногих, коие были сделаны в тот период. Красивые ажурные стены, высокие потолки, бал в самом разгаре, и на его фоне стояли четыре мужчины и маленький мальчик перед ними. Отец выглядел сурово, глаза злые, как и ухмылка. Братья, впрочем, ничем от него не отличались. Такие же злостные выродки смотрели на него с фотографии. Впереди них стоял он сам - маленький, зашуганный мальчик, неловко прячущий ладошки за спиной, едва сумевший оторвать взгляд от пола. Мерзкие времена. Другая фотография давала резкий контраст. На ней был он сам же, но спустя несколько месяцев, стоящий уже не на фоне братьев и отца, а так же бального зала, а на фоне догорающего особняка, старинного, семейного. Ему, впрочем, он бы никогда не достался. Да и тот, что есть у него, всяко лучше. Третья фотография - кадр для досье. Никто не хотел им заниматься, но долг обязывал стражников создать досье на шестилетнего ребенка. На нем висело четыре трупа. Впрочем, дело замяли. Если бы его историю предали огласке, то сразу бы возникли вопросы, а на них нужны ответы - неприглядные ответы. Никто из старых друзей отца не хотел давать комментарии по поводу того, как глава семейства Вексель довел свою жену до самоубийства, предварительно доведя ее до проституции, измывался над сыном, в порядке вещей выставляя его босого на мороз, и закрывал глаза, на то, что трое старших сыновей, безмозглых и безмерно наглых, любили вечерком после стопки другой изнасиловать своего маленького брата. Слишком много подробностей, слишком много неприглядной правды. Поэтому, дело замяли, пожар и смерть почти всего семейства признали несчастным случаем, а чудесное выживание самого младшего из Векселей назвали божьим благословением, и оправдали тем, что мальчик допоздна заигрался на улице. Четвертая фотография была уже из дома очага. Магнус. На его рожу не хотелось смотреть больше всего. Пятая приходилась на уже другое досье. В самом углу значилась небольшая пометка, сделанная чужой рукой.       « Пятый труп в восемь лет. Дело замять. »       И снова неугодная правда: неужели можно рассказать общественности, что отец дома Очага совращал малолетних, заставляя их ерзать на коленках выше поставленных чиновников, и все это при содействии пятого предвестника - мэра столицы. Дело замяли, но самого Феофана, словно паршивую псину, выкинули из дома очага. Шестая фотография была сделана случайным фотографом, который изобразил на ней кучку беспризорников, работающий за мору в час на уборге и погрузке угля. Фотограф запечатлил момент, а после ушел. Не помог. Все они так. Седьмая, восьмая и все остальные вплоть до двадцать шестой были вырезками из газет, чужих альбомов и прочего. На них он попадал мельком, в толпе других детей и взрослых. Но двадцать седьмая повествовала о том, что он знать не знал - там, уже повзрослевший, относительно, Феофан держал на руках маленькую девочку. Ниже, под фотографией, дрогнувшей рукой была сдалана подпись.       « Анастасия Феофановна и ее непутевый шестнадцатилетний папаша. »       Дверь резко распахнулась, и юноша вздрогнул, оборачиваясь. На пороге стоял уже знакомый, и надоевший, даже заебавший, Дотторе. Омега.       — Как тебе идея поиграть в карты, ты их любишь.       — Как тебе идея отъебаться от меня? — пристаное внимание конкретно этого сегмента начало раздражать.       От него словно не было спасения. Он был повсюду.       — Жестоко. Пошли кушать, — и ушел, просто развернулся и ушел, словно ничего не произошло, как обычно, в своей блядской манере.       Спускался Феофан нехотя, ел в полной тишине в компании двух сегментов доктора. Но в самом конце, уже поднявшись из-за стола, через плечо кинул свой вопрос.       — Что случилось с моей дочерью? — омега широко раскрыл глаза, подавившись отпитым вином, и странно смотрел то на мальчишку, то на старшего сегмента, а вот сам шестьдесят пятый лишь устало вздохнул, уткнувшись носом в ладони, тут же выныривая, всецело устремив свое внимание на юного друга.       — Пожар.       — Иронично.       — Очень. Сдаётся мне, однажды ты и сам так умрешь - в огне, — задумчиво бросил старик, поднимаясь.       — Скорее всего, — Феофан никогда не тешил себя надеждами на долгую и счастливую жизнь, посему прожить столетия было для него благословением, и если в конце этого пути ему придётся сгореть заживо, как и всей его семейке, то так тому и быть. Он не жалеет.       — Знаешь, у меня складывается ощущение, что мы знали разных Феофанов, — задумчиво пробормотал тридцать пятый, поднимаясь со своего места.       — Так и было. Попробуй стать более приятным собеседником, и ты удивишься, как много о нем не знаешь.       — Ты жесток, старик, — Дотторе театрально приложил руку ко лбу, а после незамедлительно расхохотался.       — Я зачем, собственно, приехал. Тех горе-убийц нашли, и было бы хорошо, вернись наш юный регратор в лабораторию.