Третья запись д-ра Фюрста
29 июня 2026 г., 21:00
6. II. 1962
Постоянная тишина в лаборатории становиться невыносимой. Мы не смыкаем глаз уже вторые сутки. Тут пахнет озоном от перегретых ламп, дешёвым табаком Ефремова и страхом, сопряжённым с запахом кислого пота. Атмосфера будто бы пропитана статическим напряжением перед грозой, которая всё никак не нагрянет.
После того, как Смотрители утвердили новые протоколы и «Палингенез» вступил в силу, нас фактически оставили одних. Всего двое, я и Александр, остальные же – техники, лаборанты, охранники старой смены – перевелись. Или, если верить безумным словам Александра, их “выписали” за ненадобностью. Периодически я смотрю на него и едва узнаю человека, которым успел доселе восхититься. Практически отказавшись от дрёмы и пищи в пользу своего неуёмного любопытства, он полный тревоги обложился графиками, расчётами и стопками архивных папок. В его глазах горит лихорадочный блеск, который в любой другой клинике диагностировали бы как острую стадию параноидального психоза. Он говорит о “литературном детерминизме”, о том, что наша реальность – это чей-то хорошо описанный и структурированный замысел.
Самое страшное не в том, что он это говорит, а то, что я не могу найти аргументов против. Александр заметил, что я стал медлительным, что отвечаю ему с задержкой. Он думает, что я сомневаюсь или обижаюсь на него, но это не так. Я молчу не потому, что мне нечего сказать. Я молчу, потому что пытаюсь удержать в голове две противоречащие друг другу мысли одновременно.
Это началось три дня назад, во время повторного теста с генератором случайных чисел и величин. Мы должны были получить серию значений, зафиксировать их, а затем сравнить с данными внутри изолированного хранилища (если бы они там появились). Ровно в 12:00 я посмотрел на лист бумаги, изъятый оттуда. Там было написано: “Сбой питания в Лаборатории номер 3 привёл к временной приостановке эксперимента.”. Через секунду свет мигнул и погас, тогда же включилось аварийное освещение. В тот момент я почувствовал тошноту наравне с уже ставшей привычной, но по-прежнему удивляющей своей болезненной прогрессией мигрень. Мой мозг словно пытался воспроизвести воспоминание, которого у него не должно быть или уже не должно было быть. Я помнил, что свет не должен был погаснуть, так и то, что генератор работал совершенно исправно. Однако по тексту было чётко сказано, что сбой произойдёт, и реальность послушно прогнулась под строчку на бумаге.
Когда Ефремов спросил меня:
— Гюнтер, ты это видел? — Я ответил не сразу, так как ждал, пока нестерпимый звон в ушах утихнет. Я ждал, пока “новая” версия памяти наконец уляжется и приживётся поверх старой. У меня возникла очередная ассоциация, ведь это и вправду похоже на наложение двух фотоснимков, чьи контуры не совпадают, и от этого кружится голова. Обнаруженная во мне резистентность стала для меня сродни пыткам.
Гипотеза Александра говорит о некоем высшем помысле, в коем мы всего лишь марионетки, но марионетки вряд ли чувствуют держащие их нити без стороннего намёка на это, и я же как раз начинаю отчётливо осязать их. Когда мне хочется сказать нечто, зачастую, слишком уместное, прекрасно подобранное к контексту ситуации и идеально подходящее к моменту, я осознаю, что оно мне не принадлежит.
Вчера, когда я хотел спросить у Ефремова:
— «Как долго мы сможем это скрывать?» — Мне пришлось прикусить язык. Вместо красивой, драматичной фразы я ляпнул какую-то глупость про чересчур крепкий кофе. Это было нелепо, чудаковато и не вписывалось в атмосферу нашего мрачного открытия. И именно вслед за этим, сейф “замолчал” на целые сутки. От него не последовало никаких новых приложений или правок. После такого я задался вполне резонным вопросом: может ли быть, что скука – это метод противодействия данной аномалии? Если мы воспротивимся насильной, транслируемой нам воле и перестанем следовать намеченному нам ею маршруту, перестанет ли она (или что бы та из себя не представляла) подкладывать нам проблемы? Не приведёт ли это к чему-то ещё более ужасному и даже непоправимому?
Александр считает, что мы должны понять структуру повествования, дабы предсказать финал, искать потаённый смысл и ради этого заглянуть в самый конец книги. Я же всё больше склоняюсь к тому, что наша единственная задача – не дать странице перевернуться.
Так или иначе, по инициативе Егоровича, что намерен спровоцировать объект проявить себя явственнее, мы готовим вторую серию тестов. Он желает создать небольшой парадокс – написать отчёт о событии, которое физически невозможно, и проследить за тем, как реальность будет выкручиваться из заданных им условий. Он называет это “испытанием нагрузки на ткань бытия”.
Сейчас, в момент записи, я смотрю на этот стальной шкаф, залитый мертвенным светом ламп, и мне кажется, что он – единственное настоящее, что есть в комнате, а мы просто призраки, обретающие плоть только тогда, когда о нас пишут. Мне, как и моему коллеге, нужно поспать, но я боюсь, что если закрою глаза и перестану наблюдать за миром, то к утру декорации вновь сменятся. Быть может я проснусь кем-то иным и даже не замечу подмены. Остаётся надеяться на благосклонность и милость того, кто присматривает за нами, пока, конечно, ему есть хоть какое-то дело до нас.
