Дрянь

Оля никогда не умела говорить о чувствах. У неё язык деревенел в самые неподходящие моменты — именно тогда, когда нужно было сказать что-то настоящее, что-то, что шло не от головы, а оттуда, где под рёбрами сворачивается в тугой комок всё невысказанное. «Я скучаю» застревало где-то на полпути и вылетало сухим, язвительным комментарием. «Мне страшно» маскировалось под раздражение — на работу, на погоду, на тупых учеников, которые опять не сделали домашку. А «я люблю тебя» — боже, «я люблю тебя» — это было вообще что-то из параллельной вселенной, где люди не боятся быть уязвимыми. Где они открывают друг другу грудную клетку, разводят рёбра и показывают: вот, смотри, здесь моё сердце, оно бьётся для тебя, делай с ним что хочешь. Оля не была из той вселенной. Оля была из той, где проще промолчать, чем признаться. Где проще уйти, чем остаться. Где проще сделать вид, что тебе всё равно, чем показать, как сильно ты на самом деле нуждаешься в ком-то. С Юлей всё началось странно. Даже не странно — неправильно. Не так, как начинаются нормальные отношения, про которые пишут в книжках и снимают кино. Они не договаривались, не обсуждали, не расставляли границы. Просто однажды вечером — кажется, это был ноябрь, потому что за окном колотил мокрый снег и мир был серым и промозглым, — Юля подошла к ней слишком близко. Просто пересекла невидимую черту. Просто положила ладонь Оле на затылок — туда, где мягкие светлые волосы завиваются в трогательные волны на концах, — и выдохнула в губы что-то неразборчивое, что-то, что даже не было словом. И Оля не отодвинулась. У Юли были тёплые пальцы и горячие губы. Это сочетание сводило Олю с ума с первого раза — этот жар, исходящий от Юлиной кожи, и обжигающий рот, который целовал так, будто хотел выпить её до самого дна. Медленно. Тягуче. Смакуя каждый вдох, каждый стон, каждое движение языка. Оля помнила их первый поцелуй до сих пор — он отпечатался в ней на каком-то клеточном уровне. Она помнила, как подумала тогда: вот оно. Вот человек, с которым мне хорошо просто потому, что он есть. Вот человек, рядом с которым я дышу по-другому — глубже, полнее, свободнее. Вот человек, с которым я, кажется, могла бы быть счастливой. Но вслух она сказала другое. — Только без обязательств, ладно? И Юля согласилась. Юля вообще слишком часто с ней соглашалась — смотрела своими огромными карими глазами, облизывала губы своей дурацкой привычкой и кивала, даже когда Оля говорила очевидные глупости. И Оля принимала это как должное. Как будто так и надо. Как будто это нормально — держать человека на расстоянии вытянутой руки и при этом каждую неделю стягивать с него одежду и зарываться лицом в изгиб шеи. Это не было нормально. Это было медленное, изматывающее падение в пропасть, где единственным ориентиром служило Юлино тело. Её острые ключицы, которые Оля могла целовать часами — просто касаться губами, просто проводить языком по выступающим косточкам, просто чувствовать, как Юля вздрагивает от каждого прикосновения. Её светлая кожа с россыпью родинок на рёбрах — Оля знала каждую из них, могла нарисовать по памяти с закрытыми глазами. Её длинные пальцы, которые вечно дрожали, когда Оля касалась её особенно нежно. Её тёмные кудри, которые разметались по подушке, как нимб, и пахли кофе и сигаретами. В постели у них всё получалось идеально. До хруста идеально. Юля была отзывчивой, чуткой, невероятно горячей — она отвечала на каждое прикосновение, выгибалась навстречу, стонала так, что у Оли темнело в глазах. И Оля знала её тело лучше, чем своё собственное. Знала каждую точку, каждый изгиб, каждый тайный уголок, от которого Юля срывалась на крик. Она могла играть на ней, как на дорогом инструменте, и каждый раз доводила до такого оргазма, что Юля потом лежала и не могла пошевелиться, глядя в потолок невидящими глазами. Но каждый раз, когда Юля тянулась к ней в ответ — просто коснуться, просто погладить, просто зарыться пальцами в светлые волосы на затылке и притянуть ближе, — Оля отстранялась. Не резко, не грубо, не с упрёком. Мягко. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы Юля поняла: нельзя. Сюда нельзя. Это закрытая зона. Это территория, на которую ей вход запрещён. И Юля не настаивала. А Оля убеждала себя, что это нормально. Что у каждого свои границы. Что она просто не любит, когда трогают её. Что Юля сама согласилась на такие правила, так какого чёрта теперь жаловаться? Она врала себе каждый грёбаный день.

***

В тот вечер всё было как обычно. Юля пришла поздно, почти в полночь — даже не позвонила заранее, просто написала короткое «я рядом». Она знала, что Оля поймёт. У них был свой код, свой тайный язык, который Оля когда-то считала удобным, а теперь ненавидела всей душой. «Я рядом» означало «я хочу». А «я хочу» никогда не означало «я скучала». Никогда не означало «мне нужна именно ты». Никогда не означало «я думала о тебе весь день, и у меня сердце щемило от того, что тебя нет рядом». «Я рядом» означало только одно. И обе это знали. Юля кончила первой — как всегда. Оля слишком хорошо её знала. Она выучила Юлино тело за эти месяцы лучше, чем свои методички, лучше, чем исторические даты, лучше, чем что бы то ни было в своей жизни. Она знала, где прикусить — вот здесь, под ухом, чуть ниже мочки, — чтобы Юля всхлипнула. Знала, где надавить — вот здесь, на пояснице, в ложбинке между позвонков. Знала, где замедлиться, а где ускориться до темноты в глазах. Знала, какой звук издаст Юля за секунду до пика — низкий, гортанный, почти звериный, — и каждый раз этот звук отзывался в Оле дрожью где-то глубоко внутри. Где-то там, где жило всё, что она отказывалась называть. Она знала каждый изгиб. Каждую родинку. Каждую точку на карте Юлиного наслаждения. И когда Юля выгнулась дугой и сорвалась на крик — громкий, отчаянный, с хрипотцой, — Оля почувствовала привычное горячее удовлетворение. Но в этот раз оно было смешано с чем-то ещё. С чем-то, чему она отказывалась давать название уже много месяцев. С нежностью. С тоской. С отчаянным, разрывающим сердце желанием не просто довести Юлю до оргазма, а остаться потом. Просто остаться. Лежать, обнявшись, и дышать в унисон. И чтобы Юля не вскакивала через пять минут, не натягивала джинсы дрожащими руками, не исчезала в темноте прихожей, даже не обернувшись. А потом Юля вдруг отстранилась. Резко. Не так, как обычно. — Что такое? — Оля замерла с рукой, всё ещё лежащей на Юлином бедре. Тёплая кожа. Мурашки. Юля дрожала. Юля села на кровати, натянула одеяло до подбородка — резко, почти агрессивно, как будто защищаясь. Оля видела, как подрагивают её пальцы, и это ей не понравилось. Юля никогда не дрожала. Юля вообще была самой открытой, самой эмоциональной, самой живой женщиной из всех, кого Оля знала. Но сейчас она была другой — напряжённой, чужой, закрытой. — Зачем я тебе? Вопрос упал в тишину, как камень в тёмную стоячую воду, и круги от него пошли во все стороны. Густые, вязкие, расходящиеся. Оля почувствовала, как внутри что-то сжимается — медленно, туго, до боли. До хруста. — В смысле? — спросила она, хотя прекрасно понимала, в каком. — В прямом, Федорова. Зачем я тебе? — Юля смотрела на неё в упор, и в её карих глазах больше не было ни тепла, ни нежности — только усталость. Страшная, глубокая, застарелая усталость, которая копилась месяцами. — Мы встречаемся раз в неделю. Ты приезжаешь, мы трахаемся, ты уходишь. Иногда ты даже не ночуешь — ты замечала это? Ты хоть раз заметила, что я не предлагаю тебе остаться? Ты хоть раз спросила, почему? Оля молчала. Просто сидела, обнажённая, растрёпанная после секса, и молчала. В висках стучало. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то у самого кадыка. — Я для тебя кто? — голос Юли дрогнул, и Оля увидела, как та сжимает челюсти, пытаясь удержать лицо. Пытаясь удержать себя. — Подруга, с которой удобно спать? Живой вибратор? Бесплатная... — Не смей, — выдохнула Оля. Голос получился низким, опасным, но внутри у неё всё дрожало и осыпалось, как карточный домик, на который наступили. — Не смей так о себе. — А что не так? Что я сказала не так? — Юля повысила голос, и в этом голосе было столько боли, что Оле стало физически плохо. Закололо где-то под рёбрами, замутило. — Ты хоть раз спросила, как у меня дела, Федорова? Просто спросила, без подтекста, без «потому что я хочу тебя сегодня»? Ты хоть раз поинтересовалась, что у меня на душе, что меня беспокоит, почему я не сплю ночами? Ты знаешь, что у меня мать болеет? Ты вообще в курсе? Тебе хоть что-то обо мне интересно, кроме того, как я стону и выгибаюсь под тобой? Каждое слово било наотмашь. Каждое. Оля сидела и чувствовала, как земля уходит из-под ног, как стены спальни сужаются, как воздух становится густым и непригодным для дыхания. Юля была права. Абсолютно, беспощадно, до самого донышка права. Оля не спрашивала. Оля не интересовалась. Оля просто брала то, что ей давали — тепло, ласку, удовольствие, — и уходила не оглядываясь. Брала и уходила, как воровка, как трусиха, как человек, который боится собственной тени. Потому что так безопаснее. Потому что так не привязываешься. Потому что так никто не сделает больно. — Мы договаривались, — сказала она наконец, и собственный голос показался ей чужим. Деревянным. Мёртвым. Она сама не верила в то, что говорит. — Без обязательств. Юля усмехнулась. Криво. Горько. Страшно. И в этой усмешке было столько боли, что Оля почувствовала, как что-то внутри неё ломается с тихим, едва слышным хрустом. — Это ты договаривалась, Федорова. Ты. А я просто согласилась, — она осадила себя, не договорив, и отвернулась к окну. За окном было темно и мерзко, моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. — Договаривай, — потребовала Оля, хотя сама не знала зачем. Может быть, ей нужно было услышать это. Может быть, ей нужно было, чтобы Юля добила её до конца. Чтобы выжгла все мосты, чтобы не оставила ни единого шанса на возвращение. Юля повернулась обратно — и Оля увидела её глаза. Красные, воспалённые, но абсолютно сухие. Юля не плакала. Юля вообще редко плакала — эта эмоциональная, взбалмошная, кудрявая женщина, которая всегда была готова смеяться, но никогда — показывать настоящую боль. И от того, что она не плакала, было ещё страшнее. — Потому что я думала, что когда-нибудь тебе станет мало просто секса, — сказала она, и каждое слово падало, как камень. — Что когда-нибудь ты захочешь большего. Со мной. Что ты проснёшься однажды утром, посмотришь на меня и поймёшь, что я тебе нужна не только в постели. Что я тебе нужна. Понимаешь? Нужна. Как человек. Как... — она запнулась, прикусила губу, и Оля увидела, как на нижней губе выступает капелька крови — ярко-алая, блестящая. — Я ждала, Федорова. Каждый грёбаный раз я ждала, что ты скажешь: «Останься». Или хотя бы спросишь что-то обо мне. Что угодно. Любую мелочь. Как прошёл мой день. Что мне снилось. Почему я грустная. Но тебе было всё равно. В комнате повисла такая тишина, что Оля слышала, как тикают часы на кухне, как шуршит ветер за окном, как бьётся её собственное сердце — гулко, набатом, на разрыв. Она слышала, как Юля дышит — рвано, тяжело, как будто каждый вдох даётся ей с трудом. Она слышала всё — кроме собственного голоса, который должен был сказать что-то. Хоть что-то. Но не мог. — Ты зря это всё, — прошептала она наконец, и голос её был раздавленным, жалким, ничтожным. Она сама его ненавидела в этот момент. — Что «зря»? — Всё. Эти ожидания. Мы договаривались без них. Ты сама согласилась. Я тебе ничего не обещала. Она врала. Она обещала — каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым поцелуем, который длился на секунду дольше положенного. Она обещала — и не выполняла. Она давала надежду — и отнимала её. Она была трусихой, и сейчас, в эту самую минуту, она ненавидела себя так, как никогда никого не ненавидела. Юля встала с кровати — резко, одним движением. Натянула домашние штаны. Закурила прямо в комнате, хотя никогда не курила в спальне. Плевать на правила. Плевать на всё. Пальцы у неё дрожали, и огонёк зажигалки плясал, не попадая по сигарете. — Знаешь что, Федорова? — голос Юли зазвенел, как натянутая до предела струна, и Оля физически ощутила этот звук где-то в груди. — Я тебе не шавка и не дрянь какая-то, — и по щеке скатилась предательская слеза. Она выдохнула дым — коротко, зло, — и он поплыл к потолку сизой рваной лентой. — Не дворняжка, которая прибегает по первому свистку. Не вещь, которую можно взять с полки, когда приспичит, и задвинуть обратно до следующего раза. — Юля говорила тихо, но каждое слово было как осколок стекла. — Я — не твой карманный рай на полчаса в неделю, Оль. Я — живая. У меня внутри не батарейка, которую можно зарядить твоими прикосновениями и забыть до следующего раза. У меня внутри — сердце. Кровь. Нервы, оголённые до предела. И ты, блять, ходишь по ним в сапогах уже почти год и даже не замечаешь, что там, под твоими подошвами, — я. Она затянулась ещё раз, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым — как маленький, злой огонь в темноте. — Если тебе от меня нужно только тело — тогда и его не будет. Ничего не будет. Ты поняла? И тишина, которая повисла после этих слов, была тяжелее любого крика. — Юль... — получилось только сиплое, жалкое, раздавленное. — Уходи. — Юля, пожалуйста, давай поговорим... — Уходи, я сказала. — Голос Юли прозвучал как удар хлыста. Как выстрел. Как точка в конце предложения, после которой уже ничего не будет. — Сейчас же. Немедленно. И Оля ушла. Вернее, попыталась. Сделала два шага за порог — и остановилась, упершись лбом в холодную стену подъезда. Шершавая побелка царапала кожу, но она даже не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме оглушительной, звенящей пустоты внутри. Там, где раньше что-то билось, что-то тёплое и живое, теперь была тишина. Мёртвая. Страшная. Она стояла и слушала. За дверью, которую она только что закрыла, было тихо. Слишком тихо. А потом — едва слышный, приглушённый звук. Шорох. Будто что-то тяжёлое медленно оседает на пол. Оля прижалась ухом к двери — холодное дерево обожгло щёку — и замерла, боясь дышать. Юля плакала. Не так, как плачут при людях — красиво, сдержанно, вытирая слёзы кончиками пальцев. Она рыдала — глухо, утробно, взахлёб, как плачут только в полном одиночестве, когда никто не видит и можно не держать лицо. Оля слышала, как Юля сползает спиной по стене — этот медленный, шершавый звук ткани о побелку, — как оседает на пол в коридоре, как захлёбывается собственным дыханием. И каждый всхлип, каждый рваный выдох был как гвоздь, который забивали Оле прямо в сердце. Она стояла по ту сторону двери и не могла уйти. Ноги приросли к полу. Пальцы сами сжались в кулак, чтобы постучать — вернуться, упасть на колени, сказать хоть что-то, — но она не могла. Потому что что она могла сказать? Что она дура? Что она трусиха? Что она любит её — любит до дрожи, до спазмов, до этой чёртовой боли в груди? Это ничего бы не изменило. Слова, которые так долго держались внутри, теперь казались бесполезными. Слишком поздно. Слишком. Оля отлепилась от двери только когда звуки за ней стихли. Когда осталась только тишина — глухая, ватная, мёртвая. И тогда она наконец сделала шаг. Потом ещё один. И пошла прочь — с этим звуком в ушах, с этим рыданием, которое теперь будет преследовать её месяцами. Дверь подъезда закрылась тихо, без хлопка. Это было страшнее всего — тишина, которая наступила потом. Она звенела в ушах. Она пульсировала в висках. Она преследовала Олю ещё долгие месяцы — эта тишина, эта дверь, это «уходи», сказанное голосом, в котором не осталось ничего, кроме боли.

***

Первые дни Оля держалась. Вернее, делала вид, что держится. Убеждала себя, что Юля перебесится и позвонит — они же сто раз ссорились, и всегда, всегда мирились. Обида пройдёт, и всё вернётся на круги своя. Но шли дни, а телефон молчал. Молчал так упорно, так глухо, что Оля иногда проверяла, не села ли батарея, не сломался ли динамик, не заблокировала ли её Юля. Нет. Всё работало. Юля просто не хотела ей звонить. Первая неделя прошла как в тумане. Оля ходила на работу, даже язвила над чьими-то шутками — но всё это было как через толщу воды, как будто она смотрела на свою жизнь со стороны и не узнавала себя. В переговорной было пусто без Юли — они больше не работали вместе, Юля уехала ещё месяц назад, — но Оля всё равно каждый раз, заходя в комнату, искала её глазами. Привычка. Глупая, ненужная, разрывающая сердце привычка. На второй неделе она начала просыпаться среди ночи от собственного крика. Ей снилась Юля — как она стоит у окна и курит, и пальцы у неё дрожат, и огонёк зажигалки пляшет, не попадая по сигарете. «Я тебе не шавка и не дрянь какая-то», — говорит она во сне, и Оля просыпается в холодном поту, с колотящимся сердцем, и лежит в темноте, глядя в потолок и не видя ничего. На третьей неделе она удалила Юлин номер. Просто взяла и удалила — чтобы не было соблазна написать, позвонить, умолять. А через два дня рыдала в подушку и восстанавливала его по крупицам, по цифрам, которые помнила наизусть, которые были вшиты в память намертво. И снова удалила. И снова восстановила. И так по кругу, раз за разом, пока не поняла, что сходит с ума — медленно, мучительно, неотвратимо. Без Юли мир стал пресным. Плоским. Бесцветным. Как будто кто-то выкрутил яркость на минимум, оставив только серые тона. Без Юли кофе потерял вкус — Оля варила его каждое утро по привычке и выливала в раковину, потому что не могла пить. Сигареты потеряли смысл — она курила одну за другой, но не чувствовала ничего, кроме горечи во рту и саднящего горла. Ночи превратились в бесконечное блуждание взглядом по потолку, где она считала трещины на побелке и думала, думала, думала. Она вспоминала каждую их встречу, каждое прикосновение, каждое слово. И чем больше вспоминала, тем яснее понимала: Юля была права. Во всём. Абсолютно во всём. Она действительно никогда не спрашивала, как у Юли дела. Никогда не интересовалась. Никогда не предлагала остаться. Она просто брала — тепло, ласку, удовольствие, — и уходила, оставляя Юлю одну в холодной постели. И Юля ждала. Каждый раз ждала, что Оля скажет хоть что-то. Проявит хоть каплю интереса. Спросит хоть что-нибудь о ней — не о её теле, а о ней самой. А Оля молчала. Потому что боялась. Потому что спросить «как твои дела?» означало открыться. Означало признать, что Юля ей небезразлична. Означало впустить её дальше порога. Оля держала Юлю на расстоянии не потому, что та была ей безразлична. А потому что была слишком дорога. Слишком важна. Слишком нужна. До дрожи в коленях. До спазмов в животе. До той самой тёмной, удушливой паники, которая накатывает, когда ты понимаешь, что отдала кому-то своё сердце — целиком, без остатка, — и теперь этот человек волен делать с ним что угодно. Может согреть, а может разбить. И Оля не знала, что страшнее. Слишком много раз её предавали. Слишком много раз бросали. Слишком много раз она оставалась одна — маленькая, потерянная, никому не нужная. Она поклялась себе: больше никогда. Никто больше не получит ключи от неё. Никто больше не проберётся за стены. Никто больше не сделает ей больно. Но Юля уже пробралась. Уже была внутри. Уже держала её сердце в своих тёплых пальцах — а Оля даже не заметила, когда это произошло. И теперь, потеряв её, она чувствовала только одно: боль. Огромную, всепоглощающую, чёрную боль, которая не отпускала ни на минуту. Через месяц она записалась к психологу. Она, Оля Федорова, которая всегда считала, что психологи — для слабаков, а она сильная, она справится сама. Она сидела в чужом кабинете, на чужом диване, смотрела на чужую женщину в очках и пыталась объяснить, почему не может подпустить к себе ту, кого любит. Это было похоже на вскрытие — болезненное, медленное, необходимое. Она вытаскивала из себя старые травмы, как занозы, одну за другой, и каждая заноза кровоточила. Она рассказывала про отца, который ушёл, когда ей было десять. Про первую любовь, которая предала. Про всех, кто когда-либо обещал остаться и не остался. И про Юлю. Про Юлю — больше всего. — Я боюсь, — сказала она однажды, на пятом сеансе, и голос её был хриплым и чужим. — Я до усрачки боюсь, что если я откроюсь ей полностью, если покажу ей всё, что внутри, — она уйдёт. Как все. Я не переживу этого снова. Я просто не переживу. — Но она ведь уже ушла, — сказала психолог, и эти слова ударили Олю под дых. Выбили воздух из лёгких. — Вы уже потеряли её, Ольга. Своими руками. Своим страхом. Вы так боялись, что она уйдёт, что сделали всё, чтобы она ушла. И она ушла. И тогда Оля заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь, не прячась. Она плакала и плакала, пока не кончились слёзы, а потом ещё немного, потому что внутри было столько боли, что она не знала, куда её деть. Она плакала о том, что натворила. О том, что потеряла. О том, что, возможно, уже никогда не вернёт.

***

Прошло полгода. В дверь Юлиной квартиры она позвонила в десять вечера. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, набатом, на разрыв. Ладони вспотели, несмотря на холодный апрельский ветер. Колени подкашивались. Оля чувствовала себя так, будто стоит на краю пропасти и сейчас то ли полетит, то ли разобьётся насмерть. Она репетировала эту речь сотни раз — перед зеркалом, перед психологом, перед пустотой собственной квартиры. Но сейчас, стоя на холодной лестничной клетке, она забыла все слова. Абсолютно все. Дверь открылась. Юля стояла на пороге — и Оля забыла, как дышать. Осунувшаяся. С тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что они казались синяками. С закушенной до крови губой. В растянутой домашней футболке с дурацким принтом. Тёмные кудри торчали во все стороны — она явно не укладывала их уже несколько дней. И всё равно — самая красивая. Самая родная. Самая любимая женщина на свете. — Можно? — спросила Оля, и голос её был чужим, хриплым, сломанным. Она сама его не узнала. Юля молчала. Просто стояла и смотрела на неё, и в этом взгляде было всё — боль, надежда, недоверие, страх. Целая вселенная невысказанного. Полгода тишины. — Пожалуйста, — добавила Оля, и это «пожалуйста» далось ей тяжелее всего. Она никогда не умела просить. Никогда. А сейчас — просила. Умоляла. Готова была встать на колени прямо здесь, на холодном полу лестничной клетки, лишь бы Юля дала ей шанс. И Юля отступила в сторону. Молча. Медленно. Не сводя с неё глаз. Оля вошла, поставила чемодан у двери, стянула шарф и повернулась к Юле. Между ними было расстояние в полшага — и целая пропасть из полугода молчания и невысказанных слов. Воздух между ними дрожал и плавился. Оля чувствовала каждой клеточкой тепло, исходящее от Юлиного тела. Чувствовала запах — кофе, сигареты, что-то тёплое и родное. И сердце разрывалось от того, как сильно она скучала. — Я не знаю, с чего начать, — сказала Оля, и голос её дрожал, срывался, прыгал, как испорченная пластинка. — Я полгода пыталась придумать правильные слова. Репетировала. Записывала. Учила наизусть. Но сейчас, когда я вижу тебя, я не могу вспомнить ни одного. Всё вылетело из головы. Осталось только это: я дура. Я полная, конченая, беспросветная дура. Я трусиха. Я последняя трусиха на этой планете. И я без тебя не могу. Совсем не могу. Я пробовала — не получается. Я пробовала забыть тебя, пробовала убедить себя, что мне всё равно, пробовала жить дальше — и не смогла. Потому что без тебя всё бессмысленно. Всё. Юля всё ещё молчала. Стояла, скрестив руки на груди, и молчала. Но Оля видела — видела! — как дрогнули её губы. Как расширились зрачки. Как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в рукава футболки. Как что-то надломилось в её лице — что-то, что она держала запертым все эти полгода. — Ты была права, — продолжала Оля, и слова сыпались из неё, как из прорванной плотины, без остановки, без контроля, без фильтров. — Во всём права. Абсолютно. На сто процентов. Я держала тебя на расстоянии. Я думала — так безопаснее. Я думала — если не подпускать близко, то не сделают больно. Если не называть вслух, то не существует. Если не признавать, что ты мне нужна, то я не умру, когда ты уйдёшь. Но я, блять, уже сделала тебе больно, понимаешь? Я сама. Своими руками. Своим страхом. Своей трусостью. Я сделала тебе больно, хотя ты была единственным человеком, который ни разу меня не предал. Единственным, кто ждал. Единственным, кто верил в меня, даже когда я сама в себя не верила. Единственным, кто любил меня — да, я теперь знаю, что любил, — а я просто взяла и растоптала это. Растоптала и ушла. Как последняя дрянь. Она перевела дыхание — рваное, тяжёлое, влажное от подступающих слёз, — и шагнула ближе. — Я лечила голову, Юль. Полгода. Психолог, два раза в неделю, без пропусков. Я таблетки пила, представляешь? Я вытаскивала из себя всё это дерьмо, слой за слоем, и это было... боже, как же это было больно. Как будто кожу сдирали заживо. Но я сделала это. Я прошла через это. Потому что хочу быть с тобой. Не просто спать с тобой. Быть с тобой. С самыми серьёзными обязательствами на свете. Юля молчала, но по её щекам уже текли слёзы. Медленно. Крупными каплями. Она не вытирала их — просто стояла и плакала, глядя на Олю. — Зачем ты пришла? — спросила она наконец, и голос её был глухим, но в нём уже не было той стали, что полгода назад. В нём была надежда. Осторожная, дрожащая, едва живая — но надежда. Оля сделала ещё один шаг и теперь стояла почти вплотную. — Потому что я хочу большего. С тобой. Не просто секса. Не просто разрядки. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу варить тебе кофе и смотреть, как ты морщишься, потому что он слишком горький. Хочу знать, как прошёл твой день, что тебе снится, почему ты грустная. Хочу держать тебя за руку на улице. Хочу, чтобы все знали, что ты моя. Хочу всё. Всё, что ты готова мне дать. Она замолчала, тяжело дыша, и посмотрела Юле прямо в глаза. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, Шнайдер. Так, что дышать больно. Так, что весь остальной мир просто исчезает, когда ты рядом. Я люблю тебя так, что мне страшно — до сих пор страшно, — но этот страх больше не управляет мной. Потому что ты важнее. Ты важнее всего. Юля выдохнула — длинно, прерывисто, как будто всё это время держала воздух в лёгких. И шагнула вперёд, упала в объятия Оли, вцепилась в неё, зарылась лицом в изгиб шеи. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она куда-то в Олину ключицу, и голос её был мокрым от слёз. — Уже давно. С самого начала. С того самого первого раза, когда ты посмотрела на меня своим прищуром и сказала, что я слишком громкая. Оля всхлипнула — то ли смеясь, то ли плача, она сама не понимала. Она прижимала Юлю к себе и не могла поверить, что это происходит. Позже они лежали в кровати, сплетясь ногами и руками. Юлина голова покоилась на Олином плече, тёмные кудри пахли кофе. Оля гладила её по спине — медленно, размеренно, — и впервые в жизни чувствовала, что имеет на это право. — Я больше никогда не уйду, — прошептала она в тишину рассветной комнаты. — Клянусь. И это было обещание. Первое из многих, которые она собиралась сдержать.