The Grace of Being Broken

Барти Крауч-младший стоял на коленях, чувствуя, как ледяной холод камня мгновенно просачивается сквозь плотную ткань брюк, впитываясь в кожу коленей с той же неизбежностью, с какой когда-то в него впитывались годы унижений. Это было унизительно. Но одновременно с этим и тошнотворно знакомо, ведь именно в такой позе он провел лучшие годы своей жизни: колени упирались в холодный мрамор, голова покорно опущена, взгляд намертво прикован к полу. Так он часами застывал перед собственным отцом, пока тот монотонным голосом, лишенным всякой интонации, читал ему бесконечные нотации о долге, о чести семьи, о том, каким должен быть идеальный сын. Так он неподвижно замирал перед Темным Лордом, когда тот вторгался в его разум легилименцией, проверяя каждую мысль на преданность, каждое воспоминание на чистоту, каждый страх на полезность. Так он годами крючился на сырой, прелой соломе в Азкабане, пока дементоры высасывали из него все теплые воспоминания, все светлые моменты, оставляя лишь тупое, вязкое желание умереть, раствориться, перестать существовать. Но сейчас было по-другому. Сейчас он стоял на коленях перед Аро Вольтури. Этот выбор он сделал сам, без чужого принуждения, без магии, без заклятий, без страха перед последствиями. Впервые в жизни он выбирал не между блеском золота, а между золотом и рабством, и рабство почему-то казалось ему более настоящим, более живым. Аро величественно восседал на своем троне, который, однако, был полностью лишен всей той избыточной театральной помпезности, которую так маниакально любил Темный Лорд. В этих резных подлокотниках чувствовалась вековая сдержанность, спокойная уверенность существа, которому не нужно ничего доказывать. Вампир просто сидел, изящно скрестив длинные бледные ноги, подперев точеный профиль неподвижной рукой, и внимательно смотрел на гостя. Его темно-красные глаза не искрились магией, не пытались гипнотизировать, не давили на волю. Они бесстрастно наблюдали за мимолетными вздохами Барти, за дрожанием его ресниц, за судорожным движением кадыка, когда тот нервно сглатывал. Под этим взглядом Барти чувствовал себя редким произведением искусства, которое коллекционер только что выкупил на аукционе за баснословную цену и теперь придирчиво рассматривает в полумраке при мерцании свечей, оценивая каждый изъян, каждую трещину, каждую тень. — Подними голову, — тихо велел Аро, и его голос мягко разнесся по залу, обтекая каменные стены и возвращаясь легким, почти невесомым эхом. Барти ослушался. Он продолжал гипнотизировать глазами стыки каменных плит, чувствуя, как ледяной холод поднимается от коленей выше, к бедрам, к животу, к самому сердцу. — Мне страшно, — едва слышно выдохнул он, и это признание было, пожалуй, самой честной фразой, которую он произнес вслух за последние десять, а может, и двадцать лет своей никчемной жизни. Аро не произнес снисходительное не бойся, не стал прибегать к фальшивым утешениям, которыми обычно кормят испуганных детей или трусов. Он просто спросил с легким, почти научным любопытством, с той холодной отстраненностью, которая была страшнее любой эмоции: — Чего же ты боишься? Барти почувствовал, как пересохшее горло болезненно сжимается, словно в него засыпали горсть горячих камней. Его собственные руки, те самые пальцы, которые годами уверенно сжимали древко волшебной палочки, без колебаний накладывали идеальный Круциатус и оставались абсолютно твердыми в любой безумной битве, сейчас мелко и беспомощно дрожали, неподвижно лежа на худых, острых бедрах. — Что вы посмотрите на меня... и увидите, что я пустой, — признался он, чувствуя, как с каждым словом из него замертво выходит воздух, а легкие спазмами отказываются работать. Голос сорвался на рваный, сиплый шепот, едва долетавший до подножия трона и разбивавшийся о каменные ступени. — Что вы поймете, что я не стою того, чтобы меня... держать. Что я только притворяюсь целым. Что отец на самом деле был прав, когда говорил, что из меня никогда ничего не выйдет. Он внутренне сжался и приготовился к неизбежной насмешке, которая обычно следовала за минутами слабости. Он ждал холодного, бьющего наотмашь встань, ты жалок, от которого кровь стынет в жилах и все внутри обрушивается в пропасть. Ждал резкого, привычного по тюремному прошлому удара тяжелым носком сапога прямо в ребра, готового заставить его согнуться пополам и задохнуться от боли. Но Аро просто молчал. И эта гулкая, затянувшаяся тишина в огромном зале давила на плечи сильнее физического насилия, сильнее любого удара или проклятия. Она заполняла собой все пространство, проникала в уши, в легкие, в самые потаенные уголки сознания. А потом со стороны высокого трона послышалось невесомое шуршание дорогой ткани, и через мгновение Барти почувствовал, как прохладные, гладкие пальцы осторожно коснулись его взъерошенной макушки. Аро не применял силу. Он не заставлял его поднимать голову, не тянул за пряди, не ломал чужую шею. Он просто начал плавно гладить его по спутанным, влажным от пота волосам, делая это медленно, лениво и размеренно. Именно так обычно гладят дикое, сильно напуганное животное, которое все еще может укусить от страха, но уже окончательно потеряло волю к сопротивлению. — Барти, — произнес Аро, и этот звук заставил Крауча невольно вздрогнуть, потому что в нем не было ни капли осуждения. Голос был непривычно низким, обволакивающим, словно тяжелый бархат, в котором действительно не чувствовалось ни единой ноты брезгливости или сурового превосходства. — Ты боишься, что я безжалостно отвергну тебя за то, что ты глубоко несовершенен. Но я ведь не твой отец. Мне совершенно не нужен сухой, идеальный последователь, лишенный изъянов. Мне нужен тот, кто среди всей этой фальши, среди всех этих масок и притворств умеет быть по-настоящему живым. А ты, мой дорогой, ты сейчас даже не представляешь, насколько ты настоящий в этой своей слабости. Барти почувствовал, как глаза обожгло резкой, непривычной болью, а под веками неприятно защипало от подступающей влаги. Он не плакал со времен того кошмарного, хаотичного суда над Долгопупсами, когда его судьба бесповоротно покатилась в бездну, а все, что он знал о себе, рухнуло в одночасье. За долгие годы изоляции маг намертво забыл, что человеческое тело все еще умеет источать настоящие слезы. В его жестоком мире они всегда оставались позорным признаком слабости, а любое проявление уязвимости в окружении Темного Лорда или судей Министерства означало немедленный приговор, не подлежащий апелляции. Но здесь, находясь под тяжелой прохладной ладонью Аро, он вдруг с отчетливой, почти болезненной ясностью понял, что имеет полное, неоспоримое право быть слабым и изломанным. Что в этом мире, в этом зале, под этим взглядом его слабость не была пороком. Она была правдой. И эту правду принимали. И это внезапное, ошеломляющее ощущение абсолютной безопасности сломало его внутреннее сопротивление полностью. Окончательно. Бесповоротно. — Пожалуйста, — едва слышно прошептал Барти, совершенно не понимая в этот момент, о чем именно просит своего нового господина. — Пожалуйста, только не бросайте меня теперь. Аро плавно наклонился всем корпусом вперед, и его прохладные губы коснулись потного, распаренного лба Барти. Он сделал это мягко, бережно и почти целомудренно, как целуют реликвию, как касаются того, что бесконечно дорого. — Я никогда не бросаю то, что осознанно выбираю сам, — негромко ответил он, и его дыхание коснулось кожи мага, оставляя на ней едва ощутимый холодок. — Ты мой с этого самого момента и до тех пор, пока сам не захочешь навсегда уйти. Но я знаю, что ты не уйдешь. Потому что ты искал этого всю жизнь. Он уверенно взял осунувшееся лицо Барти в свои бледные руки и наконец приподнял его голову, заставляя встретиться прямыми, неизбежными взглядами. Красное в красное. Безумие магии встретилось с вековой жаждой вампира. Две бездны смотрели друг на друга, и в каждой отражалась бесконечность. — Но у меня есть одно условие, — добавил Аро, и в его обволакивающем голосе впервые за все время разговора отчетливо проскользнула звенящая стальная нотка. — Ты больше никогда в моем присутствии не назовешь себя пустым или никчемным. Ты отныне мое личное, редкое сокровище, а настоящие сокровища умные люди никогда не обесценивают. Барти сдавленно всхлипнул. Этот звук получился сухим, горьким, почти беззвучным, раздирающим горло изнутри, словно вместе с ним наружу выходила вся та боль, которую он копил годами. А Аро просто удовлетворенно улыбнулся и чуть крепче потянул его за спутанные волосы, заставляя запрокинуть голову еще выше и полностью открывая беззащитную бледную шею с бешено пульсирующей жилкой, с тонкой кожей, под которой билась горячая, живая кровь. — Теперь докажи мне, что ты действительно всей душой хочешь остаться здесь, — едва различимо попросил он, почти касаясь губами этой пульсирующей жилки на натянутом горле Барти, чувствуя, как под его губами бьется чужое сердце. — Докажи, что ты искренне готов подчиниться мне не из страха перед силой, а из чистого, осознанного, добровольного желания. И Барти без малейших колебаний сделал это. Впервые за свою долгую, измученную жизнь он подчинялся кому-то абсолютно добровольно, и это рабство ощущалось слаще любой призрачной свободы, которую он когда-либо знал. Аро неторопливо опустился на трон и медленно откинулся на его спинку, ни на мгновение не разрывая их плотного зрительного контакта. Его тонкие пальцы все еще оставались в волосах Барти, но теперь они заметно сжались, слегка потянув пряди вверх и принуждая мага податься всем телом вперед, к Аро, к единственному источнику тепла в этом ледяном зале. — Ты ведь уже знаешь, чего именно я хочу? — тихо спросил Аро, и в его извечно ровном голосе появилась непривычная, глубокая хрипотца, которую Барти никогда прежде от него не слышал. Это был больше не просто праздный интерес увлеченного коллекционера к новой дорогой игрушке. Это была настоящая, древняя и голодная жажда, которая копилась веками и наконец нашла свое воплощение. Барти едва заметно кивнул, будучи совершенно не в силах произнести вслух ни единого членораздельного слова. Его дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистые глотки воздуха, которые с трудом проходили сквозь сжатое горло. В штанах стало тесно, и в ту же секунду он яростно возненавидел себя за эту слишком очевидную, предательскую физиологическую реакцию, за то, как постыдно легко его тело откликалось на властный тон, как оно предавало разум и волю. Но Аро вовремя перехватил его взгляд и не дал утонуть в собственном удушающем стыде. — Сними одежду, — негромко приказал Аро, и в его ровном голосе не было даже намека на мягкую просьбу или компромисс. В нем звучала только абсолютная, непререкаемая власть, не терпящая возражений. Барти непослушными, мелко дрожащими руками начал торопливо расстегивать плотную ткань тяжелой мантии. Пальцы беспомощно скользили по гладким пуговицам, соскальзывали, не слушались, и он мысленно проклинал свою внезапную неуклюжесть под этим пристальным, изучающим взором. Аро безучастно смотрел на его возню и никуда не торопился, наслаждаясь каждым мгновением чужого подчинения, каждым нервным движением, секундной динамикой этого спектакля. Когда тяжелая мантия наконец глухо упала на холодный пол, Барти испуганно замер в одной лишь тонкой белой рубашке и черных брюках, чувствуя себя совершенно обнаженным даже под слоем ткани. — Всю, — мягко поправил Аро, кончиками пальцев приподнимая его подбородок и вновь заставляя смотреть прямо на себя. — Ты ведь так искренне хочешь быть идеальным и нужным для меня? Тогда будь передо мной полностью, абсолютно открытым. Без масок, защиты и всего, что ты носил годами. Барти резким, отчаянным движением стянул рубашку через голову, обнажая худую бледную грудь, сплошь испещренную старыми шрамами. Они остались как вечные отметины от жестокого Круциатуса, от садистских пыток Волан-де-Морта, от его собственного прошлого отчаяния, от тех моментов, когда он пытался наказать себя за то, что не мог исправить. Он весь мучительно напрягся, зажмурившись в ожидании неминуемой брезгливости или сурового осуждения. Он готовился услышать что это за кошмар?, как ты мог позволить себе такое?, ты изуродован внутри и снаружи. Но Аро вместо этого просто медленно провел подушечкой пальца по самому длинному, белому шраму, идущему от правой ключицы вниз до самого солнечного сплетения. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но оно заставило Барти вздрогнуть. Никто никогда не касался его отметин с таким вниманием, с таким молчаливым уважением. — Это оставил он? — негромко спросил Аро, хотя по выражению его лица было ясно, что он уже заранее знает точный ответ. В его глазах не было вопроса, только утверждение. — Мой отец, — глухо и надрывно отозвался Барти, утыкаясь взглядом куда-то в сторону, в пустоту, где не было ни боли, ни облегчения. — Он сделал это, когда думал, что я пытаюсь сбежать из дома. Он хотел, чтобы я запомнил, что побег — это предательство, и наказание за него будет вечным. Аро ничего не сказал в ответ на это признание. Он просто плавно наклонился всем корпусом вперед и неторопливо провел длинным языком по шраму, поднимаясь от солнечного сплетения к ключице. Ледяной язык вампира скользнул по застарелой, давно затихшей боли, заставляя нервные окончания вспыхнуть с новой, неожиданной силой. Барти выгнулся дугой, невольно издав странный, надломленный звук, похожий не то на хриплый стон, не то на сдавленный, горловой всхлип. — Моя собственность, — едва слышно прошептал Аро, неохотно отрываясь от его груди и оставляя на коже влажный, прохладный след. — Каждая твоя рана и любой рубец отныне принадлежат только мне. Я буду помнить их. Буду целовать. Каждый день, пока ты остаешься рядом. Барти к этому моменту был уже абсолютно, до предела возбужден. Стянуть с себя тяжелые брюки оказалось, пожалуй, самой трудной и изнурительной задачей в его жизни, потому что пальцы окончательно перестали слушаться и крупно дрожали. Аро смотрел на его конвульсивные движения с такой откровенной, голодной жадностью, что магу становилось по-настоящему страшно. Но от этого первобытного ужаса внутри все разгоралось еще сильнее, еще горячее, превращая страх в топливо для желания. Когда Барти наконец остался полностью обнаженным, беспомощно застыв на коленях перед древним вампиром, Аро медленно поднялся на ноги. Оказалось, что на самом деле он был гораздо выше, чем виделось, пока он сидел на троне. Выше и значительно шире в плечах, чем Барти запомнил по их первой встрече. Он совершенно не спеша стянул с себя верхнюю рубашку, бросив ее в сторону, и Барти завороженно увидел безупречную мраморную кожу без единого изъяна. На этом теле не было шрамов. На нем не осталось никаких следов безжалостного времени. Это было тело, не знавшее боли, поражений или страха. — Вы намного красивее меня, — потрясенно выдохнул Барти, и в этом признании не было ни капли лести. Это был очевидный, бьющий по глазам факт, не требовавший доказательств. — Нет, — мягко, но уверенно возразил Аро, плавно наклоняясь к нему и снова беря осунувшееся лицо Барти в свои прохладные ладони. — Я красивый. А ты живой. Ты чувствуешь, ты страдаешь, ты боишься, ты хочешь. Это гораздо ценнее вечной формы, идеальной оболочки или совершенной маски. Он скользнул рукой вниз, опустив ладонь прямо между ног Барти, и уверенно обхватил напряженную плоть, делая это нежно, лениво и бережно, как будто чутко пробуя ее на вкус через мимолетное прикосновение. Барти спазматически дернулся всем телом от хлынувшей волны удовольствия, и его бедра сами собой потянулись навстречу прохладным пальцам, предавая волю, стыд и последние остатки контроля. — Тише, — негромко сказал Аро, и в этом единственном слове было столько непреклонной, гипнотической силы, что Барти замер мгновенно, боясь даже вздохнуть, боясь, что любое движение разрушит момент. — Ты не имеешь права двигаться до тех пор, пока я сам тебе не разрешу. Отныне ты только покорно просишь. Ты вслух произносишь мое имя. И благодаришь меня. — За что? — едва различимо прошептал Барти, и его голос сорвался, потому что Аро в ту же секунду сжал ладонь вокруг его члена заметно сильнее, вызывая острую, почти болезненную вспышку наслаждения, которая прокатилась от паха до самого затылка. — За то, что я тебя выбрал среди сотен других, — негромко ответил Аро, в упор разглядывая его лицо, подмечая каждую морщинку, каждую тень эмоции. — За то, что рядом со мной тебе больше никогда не нужно пытаться быть идеальным. За то, что ты можешь быть просто собой — настоящим, живым, несовершенным. И мне этого достаточно. Более чем достаточно. Аро неторопливо убрал руку, снова откинулся на спинку высокого трона и плавно раздвинул ноги. Темная ткань брюк туго обтянула его пах, и Барти, словно завороженный, физически не мог оторвать взгляда от этой манящей, напряженной линии, от обещания, которое было совсем близко. — Ты ведь хочешь мне угодить? — тихо спросил Аро, и в его голосе вновь появилась та самая глубокая, стальная хрипотца. — Хочешь быть для меня по-настоящему хорошим мальчиком? Таким послушным, каким твой деспотичный отец не дал тебе стать? Барти судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле окончательно пересохло от волнения перед тем, что сейчас должно было произойти, и покорно кивнул. — Тогда открой рот, — властно приказал Аро. — И не смей закрывать его до тех пор, пока я не позволю. Барти послушно открыл рот настолько широко, что в суставах челюсти мгновенно появилась тупая, ноющая боль. Вязкая слюна тонкой струйкой потекла по подбородку вниз, капая на грудь и холодный мрамор, но он не посмел даже шевельнуться, чтобы вытереть ее. Аро медленно, почти театрально расстегнул брюки, освобождая бледную, длинную плоть. Она была абсолютно твердой, а на самой головке выступила прозрачная капля предкушения, блестевшая при мерцании свечей. При этом вампир не сделал ни единого движения навстречу Барти. Он просто остался сидеть в глубине трона, наслаждаясь моментом, когда чужое желание перерастет в действие. — Ты сам ко мне подойдешь, — ровным тоном произнес он. — На коленях. Ты будешь умолять меня дать тебе это утешение. Ты будешь говорить вслух, какой именно я для тебя великий Бог, истинный король и единственный смысл всего твоего дальнейшего существования. И если я услышу в твоем голосе хотя бы каплю фальши или сомнения, ты уйдешь отсюда ни с чем. Барти медленно двинулся вперед на коленях, преодолевая разделяющее их расстояние. Гладкий мрамор под ним был ледяным, и этот пронизывающий холод волнами проникал глубоко в кости, в суставы, в самые потаенные уголки тела, но при этом все его нутро горело от нестерпимого жара. Он вплотную подполз к массивному трону, остановился буквально в сантиметре от бледных ног Аро и завороженно посмотрел снизу вверх, встречаясь взглядом с его рубиновыми, гипнотизирующими глазами. — Вы отныне для меня все, — твердо сказал Барти, хотя его голос заметно дрожал от искреннего, глубокого благоговения перед сидящим. — Вы мой единственный Бог, мой справедливый король и мой истинный создатель. Без вас я был никем — просто тенью, которую никто не замечал. Но вы заметили меня. Вы сделали меня реальным. Рядом с вами я наконец-то по-настоящему существую. Я хочу вашу плоть в своем рту, потому что для меня это единственное доступное причастие, которого я сейчас вообще достоин. Я буду изо всех сил давить рвотный рефлекс, когда вы будете входить до самого горла, потому что даже острая боль от вас является величайшим благословением. Я хочу чувствовать вашу сперму внутри себя, потому что это единственное живое тепло, способное согреть меня после стольких лет холода. Вы для меня больше не просто милостивый господин, вы отныне моя личная, нерушимая религия. Он перевел дыхание и негромко добавил: — Я хочу называть вас папочкой, потому что мой собственный отец никогда в жизни не желал видеть меня так сильно, как хотите вы. Он всю жизнь мечтал лишь об одном: чтобы я навсегда исчез, растворился в безвестности и не позорил его имя. А вы искренне хотите, чтобы я преданно вам служил, стоял на коленях у ваших ног, брал вас в рот и благодарил за каждое мгновение вашего внимания. Аро хранил абсолютное молчание в течение нескольких долгих, напряженных секунд. Его пристальный взгляд заметно потемнел, наливаясь тяжелой, густой кровью, а на тонких губах заиграла едва заметная, жестокая и торжествующая собственническая улыбка. — Подойди еще ближе, — властно приказал он, слегка подаваясь вперед. Его голос стал низким, вибрирующим, как у хищника перед броском. — Возьми его в рот. Ты кончишь только тогда, когда я разрешу, и сделаешь это без помощи рук. Твой оргазм случится лишь от того, насколько глубоко я войду в твою глотку. Ты все хорошо понял, мой мальчик? — Да, папочка, — едва слышно выдохнул Барти, и в этом покорном слове не было ни капли фальши или иронии. В нем звучал только безграничный, сводящий с ума голод, который уже нечем было утолить. Он осторожно обхватил губами гладкую головку, медленно провел кончиком языка по уздечке, бережно собирая выделившуюся каплю смазки и привыкая к чужому вкусу. Кожа Аро снаружи была по-прежнему ледяной, почти обжигающе холодной, но внутри плоти обнаружилось странное, глубокое тепло, моментально разлившееся по языку Барти, словно глоток старого дорогого вина. Он начал ритмично двигаться. Сначала действовал медленно и осторожно, постепенно приноравливаясь к размерам, привыкая к глубине и к тому, как плоть заполняет рот. А после стал заглатывать ее значительно глубже, с той отчаянной жадностью, которая рождается только из многолетнего голода. Его собственный член теперь стоял плотным колом между ног и при каждом движении мучительно терся о холодный мрамор пола, но Барти не смел даже пальцем коснуться себя, слишком хорошо помня жесткий приказ господина. — Глубже, — холодно и требовательно сказал Аро, властно положив тяжелую ладонь на затылок Барти. — Ты умеешь только лизать? Можешь ли ты взять меня всего, как и обещал? Барти отчаянно попытался выполнить волю хозяина. Он опустил голову еще ниже, отчетливо чувствуя, как твердая головка упирается в верхнее небо, а затем протискивается дальше, прямо в горло, в ту узкую, пульсирующую глотку, где воздух встречается с плотью. Резкий рвотный рефлекс мгновенно сковал гортань спазмом, но Барти силой воли подавил его - точно так же, как когда-то в прошлом подавлял крики боли под Круциатусом. Он сделал короткий, свистящий вдох через нос, заставил себя максимально расслабить челюсть и насадился на плоть Аро настолько глубоко, что уткнулся лицом в жесткие волосы на лобке вампира. Аро издал низкий, вибрирующий горловой звук, похожий вовсе не на стон удовольствия, а скорее на хищный рык первобытного одобрения. — Умный мальчик, — едва слышно прошептал он, ощутимо сжимая пальцы на его затылке. — Ты, оказывается, прекрасно умеешь стараться, когда хочешь понравиться. Значит, ты просто не хотел угодить своему отцу? Он крепко взял Барти за спутанные волосы уже обеими руками и начал напористо двигать его головой вверх и вниз, навязывая собственный, жесткий и почти грубый ритм. Это заставляло мага то и дело давиться плотью и глотать вязкую слюну, уже обильно текущую по подбородку и крупными каплями стекающую на обнаженную грудь. — Отвечай мне, — внезапно потребовал Аро, чуть сильнее дернув его за пряди. — Когда я задаю вопрос, ты обязан отвечать. Барти рефлекторно дернул головой, отчаянно пытаясь сквозь удушье выговорить заветное да, папочка, но вместо внятных слов у него вышло только горловое, хриплое и глухое мычание. Аро довольно усмехнулся и задвигался еще быстрее, глубоко и ритмично вбиваясь в податливую глотку с каждым новым мощным толчком. — Мой маленький, грязный предатель, — едва слышно шептал он, наклоняясь к самому уху, почти касаясь губами раковины. — Ты предал родного отца. Ты предал своего великого Темного Лорда. И ты готов окончательно предать самого себя лишь ради того, чтобы во всем мне угодить. И это зрелище... это самое красивое и извращенное, что я видел за последнюю тысячу лет. Барти глухо мычал, то и дело давясь плотью, а крупные слезы непрерывным потоком текли по разгоряченным щекам, смешиваясь со слюной на подбородке, но он даже не пытался отстраниться или облегчить свое положение. Его собственный член мучительно пульсировал от каждого толчка в гортань. Маг отчетливо чувствовал, как близость неизбежного финала стремительно нарастает внутри, подпитываясь от грубого трения о холодный мрамор, от глубокого психологического унижения и от сладкого, убийственного признания в том, что он делает все это абсолютно добровольно. — Ты так сильно хочешь кончить прямо сейчас? — тихо спросил Аро, внезапно замедляя свой напористый темп. Барти бешено и часто закивал, будучи совершенно не в силах произнести в этот момент ни единого внятного слова. — Тогда громко скажи мне, кто ты на самом деле, — непреклонно велел Аро, и его тяжелая рука сжалась на чужом затылке с такой невероятной силой, что Барти на мгновение полностью перестал дышать. — Назови свое истинное имя. Настоящее. Именно то, которое ты по праву заслужил в моих глазах. Барти с трудом отстранился ровно настолько, чтобы получить возможность сделать короткий глоток воздуха. — Я… я тот, кто стоит перед тобой, — выдохнул он, и в сорвавшемся голосе теперь слышалось вовсе не рабское унижение, а чистый, концентрированный экстаз. — Кто не сбежал, не отвернулся, не закрылся. Ты смотришь на меня так, будто я редкий, будто я стою того, чтобы меня держать, не отпускать. Ты не ошибаешься. Ты никогда не ошибаешься. Если ты выбрал меня, значит, я тот, кого стоит выбрать. Я — тот, кто достоин тебя. Тот, кого ты не стыдишься видеть рядом. Ты — король. А короли не приближают к себе недостойных. Значит, я достоин. Я твой. — Достаточно, — грубо перебил Аро и резким, напористым движением насадил Барти обратно на плоть до самого упора, сделав это так глубоко, что тот от неожиданности захрипел, широко распахнув глаза. — Кончай. Прямо сейчас. Без помощи рук. Только от моего голоса и от моего члена в твоей глотке. И Барти излился беззвучно, мучительно выгибаясь дугой всем своим изможденным телом и беспорядочно размазывая брызнувшую сперму по холодному мрамору пола, в то время как Аро продолжал глубоко и ритмично брать его. Вампир не сбавлял грубого, безжалостного темпа еще несколько долгих секунд, пока сам окончательно не напрягся всем корпусом и не выплеснулся глубоко в глотку Барти мощной, горячей и густой струей. Барти покорно принял все до последней капли. Он торопливо глотал, сильно давясь вязкой жидкостью, но упрямо продолжал, пока Аро наконец плавно не вышел из его измученного рта и бережно не погладил ладонью распухшую, мокрую от слез щеку. — Хороший мальчик, — едва слышно прошептал Аро, и его ровный голос теперь снова звучал удивительно мягко, почти нежно. — Ты все сделал абсолютно правильно. Ты вообще всегда все делаешь правильно, когда беспрекословно слушаешь меня. Аро не стал давать Барти времени на то, чтобы прийти в себя. Он легко поднял мага за спутанные волосы, словно безжизненную тряпичную куклу, сделав это почти небрежно за счет своей вампирской силы, и бесцеремонно перекинул его обнаженное тело через широкий подлокотник трона. — Неужели ты думал, что на этом я закончил? — вкрадчиво прошелестел он у самого уха Барти. В его тоне сейчас звучала такая древняя, тягучая и опасная угроза, что маг испуганно вжался лицом в холодную обивку и не посмел сделать даже лишний вздох. — Нет, папочка, — надрывно выдавил он, и сорвавшийся голос крупно дрожал от благоговейного ужаса. — Вы еще не взяли меня. — Умный мальчик, — протянул Аро, и в этом шепоте слышалась не столько похвала, сколько ленивое, самодовольное признание очевидного факта. Его ладонь скользнула по голой спине Барти — от основания шеи вниз, по выпирающим позвонкам, по впадине между лопаток, до самого копчика. Ледяная дорожка оставалась на коже, словно след от прикосновения смерти, и каждый миллиметр этого пути заставлял нервные окончания мага вспыхивать и тут же замерзать. Когда пальцы Аро добрались до ягодицы и сжали ее грубо, почти до тупой, ноющей боли, Барти рвано выдохнул, вцепившись ногтями в кожаную обивку. — Ты ведь уже знаешь, чего я хочу, — продолжал Аро, и его голос стал ниже, гуще, словно тяжелый бархат. — Ты знаешь, что я возьму твою задницу. Что я буду иметь тебя так глубоко и так долго, что ты будешь чувствовать меня в себе еще целую неделю, каждый раз, когда сядешь или сделаешь шаг. И даже тогда, когда боль утихнет и тело забудет, память останется, и ты будешь скучать по этому чувству. Скажи, ты действительно этого хочешь? Барти часто закивал, уткнувшись пылающей щекой в холодную кожу. Его веки тяжелели, дыхание сбивалось, а между ног снова наливалось тяжестью, поднималось, твердело, предательски и постыдно откликаясь на каждый оттенок этого голоса. Он ненавидел себя за легкость возбуждения и одновременно молился, чтобы Аро не заметил, как быстро его тело снова предает разум. — Вслух, — приказал Аро, и его ладонь опустилась на ягодицу. Не больно, скорее предупреждающе, почти ласково, но с таким намеком на силу, от которого перехватило дыхание. — Скажи это вслух. Скажи мне, чего ты хочешь. Каждое слово, четко. Без стеснения. Ты уже давно переступил черту, мальчик, не делай вид, что у тебя осталось достоинство. Барти попытался сглотнуть и не смог. В горле стояла сухая, колючая пустота, а язык прирос к небу. Он открыл рот, но вместо голоса вырвался рваный хрип. — Я хочу... Чтобы вы грубо взяли меня, папочка. Я хочу быть вашей вещью. Вашей шлюхой. Я хочу, чтобы вы наполнили меня так глубоко, так плотно, чтобы я не мог сидеть, не чувствуя вас внутри. Чтобы каждый шаг отдавался воспоминанием о том, как вы были во мне. Я хочу потерять себя в вас. Хочу перестать быть собой, пока вы входите в меня. Аро довольно усмехнулся. В этой улыбке было столько вековой, сытой жестокости, что у Барти мурашки побежали по спине, смешиваясь с жаром стыда. Ладонь Аро снова опустилась на его ягодицу, но теперь уже с силой, звонко, тяжело, сочно. Звук разнесся по залу, как выстрел, отражаясь от каменных стен и возвращаясь легким эхом, усиленным тишиной. Барти взвизгнул негромко, надрывно, и в этом звуке смешались неожиданность, острая вспышка боли и внезапная, сбивающая с ног волна наслаждения, прокатившаяся от простаты до самой головки члена. — Будешь считать, — спокойно, почти скучающим тоном произнес Аро. Он медленно, с расстановкой погладил горящую кожу, давая Барти время осознать произошедшее. — Каждый удар. Если собьешься или замолчишь, начнем с самого начала. С первой цифры. Я терпеливый, Барти. Могу делать это часами. Решать тебе. Второй шлепок пришелся по другой ягодице — такой же силы, такой же точности. Барти почувствовал, как взрывной жар расходится от места соприкосновения в обе стороны, заливая бедра и низ живота обжигающей волной. Он сжал зубы, глубоко вдохнул через нос и выдохнул вместе с цифрой: — Два... Следующая подача была тяжелее. Аро не торопился, он смаковал каждое движение, поднимая ладонь плавно, почти театрально, и опуская с такой мощью, что тело Барти вздрагивало на подлокотнике, а ягодицы уже горели алым, горячим, как угли. Маг задохнулся на мгновение, собирая разбегающиеся мысли в кулак. — Три... — прохрипел он. Вампир растягивал удовольствие, медленно занося руку и задерживая ее в верхней точке так долго, что Барти начал бессознательно подаваться назад, почти прося, умоляя об экзекуции. В этом невысказанном жесте было больше покорности, чем в любых словах. Когда ладонь наконец опустилась, Барти выгнулся дугой, вскрикнув не то от боли, не то от облегчения, и выдохнул: — Четыре... Голос его дрожал, срывался на прерывистый всхлип, но он держался. Он считал, потому что это было единственное, что он сейчас мог сделать правильно. Аро довольно облизнул губы, и его пальцы скользнули между ягодиц Барти, касаясь пульсирующего, сжатого входа. Коснулись сухо, надавливая, пробуя на сопротивление. И маг замер, чувствуя, как ледяные подушечки задевают то место, которого еще никто никогда не трогал, и как от этого касания все внутри переворачивается, плавится и собирается в тугой, горячий узел в самом низу живота. — Ты так красиво считаешь, — прошептал Аро, наклоняясь к самому уху, почти задевая губами раковину. — Но я еще не услышал следующей цифры. А ее я жду с особенным нетерпением. Потому что после нее... начнется самое интересное. К пятому шлепку Барти уже не мог дышать ровно. Каждый вдох вырывался из груди с присвистом, разбиваясь о сжатое горло на рваные, неровные осколки. Он всхлипывал, шептал цифры, а между ними, словно молитву, вплетал: папочка, пожалуйста, еще. В этом шепоте не осталось ничего от прежнего Барти, только одно сплошное, текучее, бездонное желание, выжигавшее изнутри последние крохи гордости. К десятому удару его кожа горела так, словно Аро водил по ней раскаленным железом. Жар поднимался от исхлестанного тела до самого копчика, разливался по пояснице, спускался к бедрам, заставляя каждую клетку кричать о том, что она живая, чувствующая, настоящая. А член стоял колом, твердый до ломоты. При любом движении, даже самом незначительном, он вжимался головкой в ледяной мрамор, оставляя на камне обжигающую, липкую дорожку предвкушения. Аро медленно провел подушечками пальцев по горячей, покрасневшей коже. Этот контраст обжигающей плоти и ледяных рук заставил Барти судорожно выгнуться, выдохнув сквозь зубы что-то нечленораздельное, похожее на стон или мольбу. — Ты хочешь продолжать? — спросил Аро, и его голос звучал ровно, спокойно, но в этой глубине уже чувствовалась нетерпеливая, древняя, голодная дрожь. — Или ты готов к тому, что я наконец возьму тебя по-настоящему? Так, как ты просил? Так, как ты мечтал все это время, даже если боялся признаться в этом себе? Барти натужно сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло болезненно сжимается, и выдавил из себя: — Возьмите меня, — прошептал он, и в сорванном голосе не осталось ни капли сомнения. — Пожалуйста, папочка. Я уже готов. Я хочу чувствовать вас внутри. Хочу, чтобы вы заполнили меня так, чтобы я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаетесь вы. Я хочу быть вашим, полностью и целиком, до последней клетки. Аро наклонился, прикусил кожу на его ягодице — остро, глубоко, до первой капли крови, до алого следа, который останется на долгие дни. Вампир отстранился, медленно, довольно облизывая губы, пробуя чужой привкус на языке. Его глаза потемнели, налились тяжелым рубиновым блеском, и в этой багровой бездне Барти увидел свое отражение — разбитое, мокрое, счастливое. — Ты теперь мой, — сказал Аро, и каждое слово падало на спину Барти ледяными каплями. — Не только для моего рта или моих рук. Теперь — для моей плоти. Каждый сантиметр, любой шрам, каждая дрожащая жилка на твоей шее отныне мои, и никто, даже ты сам, не сможет у меня их отнять. Он снял брюки, и ткань бесшумно скользнула вниз, открывая бледные бедра, лишенные единого изъяна, словно выточенные из мрамора. Вампир встал позади Барти. Тот почувствовал, как головка члена касается сухого, дрожащего входа, и это прикосновение было почти целомудренным по сравнению с тем, что должно было случиться через мгновение. Кожа была скользкой от слюны, оставшейся после того, как Барти брал его в рот, но этого было слишком мало. Аро медленно, демонстративно сплюнул на ладонь, смакуя каждое движение, провел по стволу, а затем снова прижался к сжатому, пульсирующему кольцу мышц. — Скажи, что ты хочешь этого, — велел он, и его голос был твердым, как камень, но в нем дрожала едва сдерживаемая, вековая жажда. — Скажи, как сильно. Чтобы я слышал. Чтобы я знал, что это не просто тело, подчиняющееся инстинктам, а твой разум, твоя воля. Чтобы слышал, как все твое существо кричит об этом. Барти открыл рот, и наружу вырвался не крик и не стон, а что-то среднее между рыданием и молитвой: — Я хочу, чтобы вы вошли в меня! — закричал он, потому что больше не мог ждать ни секунды, ведь каждая лишняя пауза была пыткой, сравнимой с годами в Азкабане. — Я хочу, чтобы вы порвали меня, папочка! Я хочу кричать ваше имя так громко, чтобы стены этого зала запомнили его навсегда. Хочу чувствовать вас глубоко, хочу, чтобы вы оставили во мне частицу себя, чтобы, даже когда вы выйдете, я продолжал ощущать это присутствие внутри. Я хочу... Аро вошел одним резким, неумолимым толчком. Без предупреждения, без жалости, глубоко и грубо, разрывая плотное, неподатливое кольцо мышц и вбиваясь в Барти до самого основания, до упора, до того предела, где плоть встречает кость. Барти закричал по-настоящему, навзрыд, срывая горло. Внутри него было холодно, неестественно, огромно, и его тело сопротивлялось, сжималось вокруг вторгшейся плоти, пытаясь вытолкнуть, отторгнуть чужеродное, но Аро не остановился и даже не замедлился. Он держал бедра Барти с такой силой, что на бледной коже уже проступали фиолетовые отпечатки пальцев, которые останутся синяками на неделю, а может, и на две, и начал двигаться, резче и глубже вбиваясь в него с каждым новым толчком, как будто хотел пронзить Барти насквозь, пробить его изнутри, добраться до самого сердца и сжать его в кулаке. — Ты мой мальчик, — повторил Аро, и голос его стал низким, хриплым, почти звериным, утратив всю ту бархатную мягкость, которая была вначале. — Ты больше не Барти Крауч-младший. Ты моя собственность. Каждый сантиметр твоей глотки, твоей задницы, твоей грязной, надломленной души теперь мои. Если твой отец увидит тебя сейчас, он умрет от отвращения, потому что его идеальный, правильный мальчик стоит на коленях, раздвинув ноги, и умоляет, чтобы его трахали как последнюю шлюху. Барти плакал в подлокотник трона. Слезы текли по его щекам, смешивались со слюной, которая уже давно оставила блестящие пятна на коже, с потом, покрывавшим лоб и спину, с той липкой грязью, которую он перестал замечать. Его собственный член терся о холодное резное дерево при каждом толчке, и он чувствовал, как тугой, неотвратимый оргазм нарастает внутри без единого прикосновения. Одно только чувство наполненности, глубокое, всепоглощающее, смешанное с унижением и абсолютной подчиненностью, заставляло его кончать снова и снова. — Я кончаю, — выдохнул он, почти теряя сознание, и голос его сорвался на хриплый, мокрый шепот, в котором уже не осталось сил. — Папочка, я... я не могу... я сейчас... — Кончай, — приказал Аро, и в его голосе прозвучало что-то первобытное, властное — такое, чему невозможно ослушаться, проникающее глубже, чем сам член. — Кончай, пока я трахаю твою грязную задницу. Кончай, и пусть каждый твой спазм будет подтверждением того, что ты теперь моя вещь. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу видеть, как твоя сперма заливает мой трон. Барти выгнулся и почувствовал, как спазм сжимает низ живота, выжимая из него все до последней капли. Он не услышал собственного голоса, не понял, дышит ли вообще. Мышцы внутри сжались, потом отпустили, и он почувствовал, как горячее, густое разливается по внутренней стороне бедра, прилипает к коже, сползает к колену. Он лежал на боку, и его собственная сперма уже растекалась по мрамору под ним, липкая и теплая. Его член пульсировал, выплескиваясь горячей струей на холодный камень, а мышцы вокруг плоти Аро сжались с такой неистовой силой, что древний вампир издал низкий, вибрирующий стон, больше похожий на рык удовлетворенного хищника, чем на человеческий звук. — Хороший мальчик, — прошептал Аро, и в этом шепоте слышалась не столько похвала, сколько утверждение факта. Он усилил темп, вбиваясь в Барти с каждой секундой все жестче, все быстрее, почти злобно, пока сам не напрягся всем телом, не замер на мгновение в абсолютной неподвижности и не излился глубоко внутрь, наполняя Барти до краев. Горячая, густая сперма разлилась по воспаленным стенкам, и Барти почувствовал, как она потекла по его бедру, смешиваясь с потом, со слезами, с той липкой влагой, которая уже покрывала его тело от макушки до пят. Он чувствовал, как она вытекает из него, капля за каплей, оставляя на коже тягучие, липкие дорожки, и в этом было что-то окончательное, необратимое. Аро вышел из него, и Барти почувствовал опустошение. Острое, режущее, такое пронзительное, что перехватило дыхание и захотелось завыть от потери, от внезапной пустоты, которая заполнила все нутро быстрее, чем это вообще возможно. Но Аро не дал ему завыть. Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и принялся любоваться делом своих рук с холодным, почти научным интересом коллекционера, разглядывающего редкий экспонат. Барти лежал, не в силах пошевелиться. Кожа горела, между ног саднило, и он чувствовал, как по бедру ползет глянцевая, остывающая дорожка. Его алеющая задница распухла, покрылась четкими отпечатками пальцев, которые уже начинали синеть, и следами укусов, которые будут ныть еще несколько дней. Аро наклонился, провел пальцем по бедру Барти, собирая каплю собственной спермы, и поднес этот палец к губам мага. — Открой рот, — приказал он, и в его голосе не было места для возражений. — Ты должен попробовать, как я оставил внутри тебя свой след. Ты должен запомнить этот вкус. Навсегда. Барти послушно разомкнул губы и облизал палец Аро — медленно, тщательно, чувствуя солоноватый привкус на языке. Это было унизительно. Это было восхитительно. Это было его: его новое имя, его новая сущность, которую он только начал узнавать. — Ты думал, я закончил? — повторил Аро, усмехаясь, и в этой улыбке сквозила древняя, неуемная голодная жажда. — Нет, мой маленький грязный мальчик. Я только начал. Я лишь попробовал тебя, только понял, как глубоко могу войти. А теперь я хочу увидеть твое лицо, когда ты будешь принимать меня. Хочу видеть твои глаза, когда буду забирать тебя до самого дна. Он перевернул Барти на спину, прямо на холодный мраморный пол. Острые края каменных плит впились в лопатки, в позвонки, в кости таза, оставляя на бледной коже алые следы, но Барти было плевать. Единственное, что имело значение в этот момент — это то, как Аро раздвинул его ноги и встал между ними, нависая сверху, как древнее божество, как нерушимая скала, как единственная реальность в этом мире, которая не обманывала и не предавала. — Посмотри на меня, — приказал Аро, и Барти повиновался. Он смотрел в красные глаза, в которых не было ничего, кроме бесконечной, вековой пустоты и одновременно — такого жадного, живого интереса, что у мага перехватило дыхание. В этой багровой глубине он видел свое разбитое, но искрящееся, счастливое отражение, и оно ему нравилось. — Я хочу вас внутри, — выдохнул Барти, и голос его был хриплым, сорванным, почти умоляющим, срывающимся на захлебывающиеся всхлипы. — Пожалуйста, господин. Я сделаю все, что скажете. Все, что угодно. Хоть сейчас умру от вашей плоти внутри, лишь бы вы не останавливались. Аро улыбнулся — медленно, опасно, довольно. Так улыбаются, когда получают желаемое и понимают, что оно превзошло все ожидания. — Хороший мальчик, — прошептал он, и эти два слова ударили Барти прямо в солнечное сплетение сильнее любого проклятия, сильнее заклинания, сильнее всего, что он чувствовал за последние годы. Аро склонился, прикусил кожу на бедре Барти. Не сильно, не до крови, просто оставляя красный след, который продержится несколько часов, и маг вскрикнул. Скорее от неожиданности, чем от боли, от того, как этот укус связал его с Аро еще одной невидимой нитью. — Так ты тоже будешь помечен, — сказал Аро, проводя подушечками пальцев по свежему следу, и его голос стал глубже, мягче, почти нежным. — И вот так... Он поднес ладонь ко рту, прокусил себе палец до крови и опустил руку вниз, между ягодиц Барти. Смазка была ледяной, почти обжигающе холодной, но маг этого почти не почувствовал, потому что все его тело прошибло жаром от предвкушения перед тем, что сейчас произойдет. От того, как Аро смотрел на него, вводя палец внутрь. — Ты будешь кричать? — спросил Аро, вводя первый палец медленно, глубоко, растягивая, изучая. Барти почувствовал, как его мышцы сжимаются вокруг чужого пальца, как они отчаянно пытаются привыкнуть к этой ледяной, гладкой плоти. — Я хочу слышать твой голос, — добавил вампир. — Хочу, чтобы стены этого зала запомнили его. — Да, — выдохнул Барти, запрокидывая голову и ударяясь затылком о каменный пол, но он даже не заметил боли, потому что внутри него уже начинало разгораться что-то новое, жаркое и неизбежное. — Да, пожалуйста, еще... Второй палец вошел легче. Аро двигался медленно, почти лениво, растягивая, изучая, наслаждаясь каждым стоном, вырывавшимся из горла Барти, любой дрожью или судорогой его тела. Маг уже не сдерживался. Он кричал, выгибался, хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и в этих криках не оставалось ничего человеческого, ничего, что напоминало бы о том, кем он был раньше. — Хватит, — выдавил Барти, когда третий палец вошел в него, и внутри все сжалось до предела, до той грани, за которой уже не было возврата. — Я сейчас кончу. Хватит. Войдите в меня. Пожалуйста, господин, я умоляю вас. Я больше не могу ждать. Я сейчас сойду с ума от этого ожидания. Аро медленно убрал руку, и Барти почувствовал, как смазка потекла по внутренней стороне бедра, холодная и липкая. Он был изнуренным, грязным, раскрытым, и никогда в жизни не чувствовал себя таким правильным, таким настоящим, таким живым. Вампир навис сверху, и Барти ощутил головку его члена — холодного, мраморного, но абсолютно твердого — у самого входа. Это прикосновение было легким, почти невесомым, но оно заставило мага замереть, перестать дышать, перестать существовать вне этого мгновения. — Скажи это еще раз, — велел Аро, и в его голосе звучала абсолютная власть, абсолютное спокойствие. — Я хочу вас внутри, — проговорил Барти, глядя в красные глаза, и в его тоне не осталось ни капли фальши, ни капли сомнения. — Я хочу чувствовать вас каждым уголком тела. Я хочу быть вашим. Не наполовину, не на время, не пока вам не надоест. Навсегда. До самой смерти и дольше. Аро вошел одним толчком. Медленно, но непрерывно, погружаясь до основания, пока его бедра не встретились с бедрами Барти. Барти выгнулся, закричал и не понял, боль это или наслаждение. И то, и другое одновременно. Холод внутри, жар снаружи. И чувство наполненности, которое он искал всю жизнь, которое пытался найти в служении Темному Лорду, в попытках заслужить одобрение отца, в бессмысленных годах в Азкабане. И нашел только теперь — в этом зале, под этим древним вампиром. — Ты так чертовски прекрасен, — прошептал Аро, замирая внутри и давая Барти привыкнуть к размеру, к глубине, к своему присутствию. — Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как я заполняю тебя? Чувствуешь, как я становлюсь частью тебя? — Да, — выдохнул Барти, и по его щекам потекли горячие, соленые, настоящие слезы, которых он не пытался скрыть. — Никто и никогда не делал этого так. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя таким... целым. — Потому что никто не знал, как правильно, — тихо сказал Аро и начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок как признание. Каждый выдох как клятва. Аро не брал его грубо и быстро — он забирал его, сантиметр за сантиметром, отвоевывая у прошлого, у отца, у Волан-де-Морта, у Азкабана, у всего того, что сломало Барти и оставило его в руинах. Он строил его заново, толчок за толчком, наполняя собой каждую трещину. Барти кончил первым. Не от стимуляции, не от трения, а от того, как Аро смотрел на него, как повторял ты мой в такт каждому движению, как его голос проникал внутрь глубже, чем сам член. Горячая, липкая субстанция залила живот, и маг не был готов к тому, что это окажется так интимно, так грязно, так правильно, так абсолютно. Аро задвигался быстрее, чувствуя, как Барти сжимается вокруг него в спазмах оргазма, и его идеальное лицо исказила гримаса — не боли, а голода, не страдания, а древней, неутолимой жажды. — Я кончу в тебя, — прошептал он, и это прозвучало как приговор, как обещание, как благословение. — И ты запомнишь этот момент навсегда. Каждый раз, когда будешь закрывать глаза, ты будешь чувствовать меня внутри. Каждый раз, когда будешь просыпаться, ты будешь искать меня рядом. Каждый раз, когда будешь дышать, ты будешь дышать мной. Аро кончил глубокими, мощными толчками, и Барти почувствовал, как холодная, густая жидкость полностью заливает его изнутри, заполняя до краев и переливаясь через край, и в этом странном, восхитительном ощущении рождалось его новое содержание, его новая суть и его новая жизнь. Когда вампир медленно вышел из него, Барти снова ощутил такое острое, режущее опустошение, что у него перехватило дыхание от внезапной пустоты, заполнившей все нутро быстрее, чем это вообще возможно, и ему отчаянно захотелось завыть от потери, вцепиться в своего хозяина и удержать его внутри любой ценой. Но Аро не ушел: он опустился рядом на холодный мрамор, нежно притянул Барти к себе и прижал к своей груди, холодной и твердой, как камень, но ставшей сейчас единственным безопасным местом во всем мире. — Я не уйду, — тихо сказал он, будто прочитав потаенные мысли мага, — не сейчас и никогда, ведь ты мое создание, моя драгоценность и моя жизнь, и ты отныне не просто вещь для удовольствия, Барти, ты мое самое редкое сокровище, а я никогда не отпускаю то, что выбрал по-настоящему. Аро темной, собственнической улыбкой заставил все внутри Барти перевернуться и замереть, а затем плавно наклонился к самому его уху: — Теперь ты понял? Я взял тебя. Полностью. Без остатка. Каждая твоя клеточка теперь знает мой вкус. Каждый сантиметр твоего тела помнит, как я входил в тебя, как я заполнял тебя, как я делал тебя своим. Ты никогда не будешь чувствовать себя пустым снова, потому что я всегда буду внутри тебя, даже когда меня нет рядом физически. Я теперь часть тебя, Барти. А ты — часть меня. Мы одно целое. Вампир поднялся одним текучим движением, застегнул брюки и сел на трон прямо поверх липкого, грязного пятна, которое оставил Барти своей спермой. Он опустился в эту влагу, впитал ее в себя, сделал неотъемлемой частью королевского сиденья, и этот жест был красноречивее любых слов. — Встань на колени у моих ног, — приказал он, и его голос снова обрел властное, холодное, абсолютное звучание. — И не двигайся, пока я не разрешу. Ты будешь сидеть здесь, с моей спермой внутри, и чувствовать, как она медленно стекает по твоим бедрам, капля за каплей. Ты будешь запоминать это ощущение. Ты будешь учиться жить с ним. Это твой новый дом, Барти. Мои ноги. Мои приказы. Мой член. Все остальное — иллюзия, от которой ты наконец освободился. Барти поднялся с пола и послушно шагнул к Аро, шатаясь от слабости, от пережитого и от той невероятной, сокрушительной полноты, которая только что заполняла его изнутри. Он опустился на колени у ног Аро, ощущая, как горячая, уже остывающая жидкость вытекает наружу, стекает по внутренней стороне бедер и оставляет липкие дорожки на коже, и это было самой унизительной и одновременно самой прекрасной вещью в его жизни. — Спасибо, папочка, — прошептал он, утыкаясь лбом в колено Аро, в холодную ткань брюк, и его голос сорвался на слезный, счастливый всхлип, — спасибо, что взяли меня, спасибо, что я нужен, спасибо, что вы есть и что вы мой. Аро провел рукой по его слипшимся, спутанным волосам, таким же испачканным, как и все тело, и сказал тихо, почти ласково, с той нежностью, которую Барти никогда не слышал ни от одного человека: — Всегда, мой маленький грязный мальчик. Всегда. Он спустился с трона, бережно взял Барти за волосы и приподнял его голову, заставляя посмотреть в глаза — красное в красное, где безумие магии встретилось с вековой жаждой вампира. — А теперь, — сказал он, и голос его снова стал твердым, стальным, не терпящим возражений, — ты скажешь мне, что чувствуешь. И если я услышу слово стыдно, если уловлю в твоем тоне фальшь или самоуничижение, я заставлю тебя сделать это снова. Я заставлю тебя кричать мое имя так громко, чтобы все в этом замке знали, кто твой хозяин. Ты понял, мой маленький папочкин мальчик? Барти всхлипнул, но на его губах появилась слабая, почти безумная улыбка — та самая, которую он прятал годами под маской идеального последователя. В этой улыбке не оставалось ни капли прежнего Крауча, и в этом было его спасение. — Спасибо, папочка, — выдохнул он, и голос его дрожал, но в этой дрожи слышалась не слабость, а чистая благодарность. — Я чувствую себя нужным. Впервые в жизни. Я чувствую себя настоящим. Я чувствую себя вашим. И мне не стыдно. Мне никогда не было так хорошо, как сейчас. Аро улыбнулся в ответ — по-настоящему, довольно, собственнически. Он поднял Барти с пола, притянул к себе и поцеловал в лоб, прямо в спутанные, растрепанные пряди, в липкую от пота и слез кожу. — Ты нужен, — сказал он, — каждую секунду. Теперь ты это осознаешь. Ты всегда это чувствовал, просто боялся себе признаться, а я лишь помог тебе это понять. Это и есть моя роль, Барти: не просто брать, а давать то, чего ты никогда не получал, — меня. Настоящего, живого и твоего. Он замолчал, провел ладонью по щеке Барти, собирая последнюю каплю, и поднес палец к его губам. — Это твой последний стыд, — прошептал он, — проглоти его. И забудь. Барти послушно облизал его, чувствуя соленый привкус собственных слез, и понял, что это действительно конец: конец старого Барти, конец боли, конец пустоты и начало чего-то нового — чего-то темного, прочного, живого, горячего и абсолютно, бесконечно счастливого.