Моя милая горничная(18+)

Прошло ещё две недели. Две недели, наполненных кокосовой и персиковой смазкой, утренними минетами, совместными поездками на встречи и тихими вечерами в саду, где мы пили вино и смотрели, как заходит солнце. Розы, которые я посадил вместо оборванных, прижились и дали первые бутоны — алые, бархатные, пахнущие летом. Феликс почти закончил мою фигуру из кедра в мансарде — оставалось только лицо. Он говорил, что не может его закончить, потому что я каждый день становлюсь красивее, и ему приходится переделывать. Всё было идеально. Почти. Потому что мы всё ещё были живыми людьми. А живые люди иногда ссорятся. Это случилось во вторник. Феликс вернулся домой поздно — позже обычного, — и я услышал, как он хлопнул входной дверью. Не закрыл, а именно хлопнул. Этот звук эхом разнёсся по дому, и я, сидевший в гостиной с книгой, сразу понял: что-то не так. — Ликс? — я вышел в прихожую. Он стоял в холле, сбрасывая пальто. Его лицо было мрачным. Между бровей залегла та самая складка, которую я так хорошо помнил по временам до расставания. Глаза горели раздражением. — Ты не представляешь, что случилось, — сказал он, не здороваясь. — Что? — я подошёл ближе, но не прикоснулся к нему. Я уже научился читать его настроение — когда он был таким, ему нужно было пространство. — Поставщики. Те самые, с которыми ты работал месяц назад. Они сорвали сроки. Полностью. Вся партия задерживается на две недели. Клиенты в ярости. Я провёл весь день на телефоне, пытаясь всё уладить, и... — он осёкся и посмотрел на меня странным взглядом. — Это ты вёл с ними переговоры. Ты подписывал договор. Ты говорил, что они надёжные. Я замер. Так вот в чём дело. Он винит меня. — Я проверял их, — сказал я спокойно. — У них были хорошие рекомендации. Никто не мог предвидеть... — Но ты должен был! — перебил он. Его голос был громче, чем обычно. Громче, чем за все шесть месяцев с тех пор, как мы снова вместе. — Ты сказал, что разбираешься в этом! Ты сказал, что можешь помочь! — И я помогал, — мой голос всё ещё был ровным, но внутри уже закипало. — Я взял на себя половину твоей работы, Ликс. Ты стал приходить домой раньше. Ты стал меньше уставать. Помнишь? Или ты забыл? — Я не забыл! — он вскинул руки. — Но сейчас всё летит к чёрту, и я не знаю, как это исправить! А ты... ты просто сидишь здесь с книгой! Я медленно выдохнул. Старый Хёнджин — тот Хёнджин, что был два года назад, — сейчас бы взорвался. Крикнул бы в ответ. Сказал бы что-то резкое, обидное, что-то, что нельзя забрать обратно. Хлопнул бы дверью. Ушёл бы в другую комнату. Из-за таких реакций мы и расстались в прошлый раз. Но я больше не был тем Хёнджином. — Я понимаю, что ты злишься, — сказал я. Мой голос был мягким. Никакой ответной агрессии. — У тебя был трудный день. Ты устал. Ты голодный. Давай ты поешь, примешь душ, а потом мы поговорим. Спокойно. Феликс моргнул. Он явно ожидал другой реакции. Он ждал крика. Ждал ссоры. Ждал, что я начну защищаться или нападать в ответ. Но я не начал. — Я не хочу есть, — буркнул он, но уже менее агрессивно. — А я хочу, чтобы ты поел. — Я подошёл к нему и положил ладонь на его плечо. Осторожно. Без нажима. — Посиди здесь. Дай мне двадцать минут. Я приготовлю то, что тебе нужно. — Мне не нужна еда, мне нужно... — Двадцать минут, — повторил я и ушёл на кухню. Господин Пак уже ушёл — его смена заканчивалась в семь, а сейчас было почти девять. Кухня была пустой и тихой. Я включил свет, надел фартук и открыл холодильник. Яйца. Молоко. Мука. Масло. Черника в маленькой корзинке — господин Пак купил её утром на рынке. Идеально. Я начал готовить панкейки. Не просто панкейки — а те самые, которые я готовил ему в нашу первую совместную зиму, когда мы только съехались и были бедными студентами без гроша в кармане. Я делал их по рецепту моей бабушки — пышные, золотистые, с хрустящей корочкой по краям. В тесто я добавил щепотку корицы и каплю ванильного экстракта. Чернику — прямо в тесто, чтобы она лопалась на сковороде и оставляла фиолетовые разводы. Пока первая партия шипела на сковороде, я думал. Не о ссоре — о Феликсе. О том, как ему тяжело. О том, что он взвалил на себя компанию, которую никогда не хотел. О том, что он делает это ради меня — чтобы у нас был этот дом, этот сад, эта жизнь. О том, что он не умеет просить о помощи. О том, что его гнев — это просто страх, завернутый в грубую обёртку. Раньше я бы обиделся. Раньше я бы надулся и ждал, пока он извинится первым. Раньше я бы воспринял его слова как атаку на меня лично. Но теперь я знал: когда Феликс кричит, он кричит не на меня. Он кричит на обстоятельства. На усталость. На свой собственный перфекционизм. Моя задача — не кричать в ответ, а быть тихой гаванью, куда он может приплыть после шторма. Я перевернул панкейк. Золотистый. Идеальный. На четвёртом панкейке я услышал шаги. Феликс стоял на пороге кухни. Его галстук был развязан, волосы растрёпаны. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением — смесью вины, удивления и нежности. — Ты готовишь панкейки, — сказал он. — Да. — На ужин. — Да. — В девять вечера. — Ты не обедал, я знаю. Ты всегда забываешь обедать, когда злишься. Он замолчал. Я выложил готовые панкейки на тарелку — стопкой, как он любил. Полил их мёдом — не кленовым сиропом, а именно мёдом, потому что у нас был уговор: мёд — это для особых случаев. Сверху — свежая черника и веточка мяты для аромата. — Садись, — сказал я, ставя тарелку на стол. Он сел. Медленно. Как будто всё ещё не верил, что после его слов я не устроил скандал, не хлопнул дверью, не ушёл в другую комнату. Вместо этого я приготовил ему панкейки. Самые вкусные панкейки в его жизни — я знал, потому что он говорил мне это сотни раз. — Попробуй, — я сел напротив и подпёр голову рукой. Он отрезал кусочек, положил в рот. Прожевал. Его плечи, которые были напряжены до ушей весь вечер, начали опускаться. — Это те самые, — сказал он тихо. — Из нашей первой зимы. — Да. Бабушкин рецепт. — Ты помнишь. — Я всё помню. Он съел ещё кусочек. Потом ещё. Потом положил вилку и посмотрел на меня. Его глаза были влажными — не от слёз, а от усталости и запоздалого раскаяния. — Прости меня, — сказал он. — Я не должен был на тебя кричать. Это не твоя вина. Поставщики — моя ответственность. Я просто... я так привык всё контролировать, что когда что-то идёт не так, я ищу виноватого. И ты оказался ближе всех. — Я знаю, — сказал я. — Я не злюсь. — Ты должен злиться. Я был грубым. Я обвинил тебя в том, в чём ты не виноват. Старый Хёнджин уже швырнул бы в меня тарелкой. — Старый Хёнджин, — я улыбнулся, — был дураком. Старый Хёнджин думал, что ссора — это битва, которую нужно выиграть. Новый Хёнджин знает, что ссора — это просто разговор, который пошёл не в ту сторону. И его можно повернуть обратно. — Когда ты стал таким мудрым? — спросил он. — Когда понял, что могу тебя потерять. Дважды я не ошибусь. Он протянул руку через стол и взял мою ладонь. Его пальцы были тёплыми и немного липкими от мёда. — Я тоже, — сказал он. — Дважды не ошибусь. — Ешь панкейки, — сказал я. — А потом мы вместе посмотрим документы по поставщикам. Я знаю одного юриста, который специализируется на таких случаях. Утром я ему позвоню. Всё решим. — Вместе? — переспросил он. — Вместе, — подтвердил я. — Ты больше не один, Ликс. У тебя есть я. И я не только для секса с персиковой смазкой. Я ещё и для документов. И для панкейков. И для того, чтобы напоминать тебе обедать. Он тихо рассмеялся. Напряжение ушло из его лица. Складка между бровями разгладилась. — Лучший муж в мире, — сказал он. — Мы ещё не женаты. — Будем. Однажды. Когда я закончу твою фигуру из кедра. Это будет мой свадебный подарок. — Тогда тебе придётся поторопиться. Потому что лицо уже месяц не готово. — Лицо — самое сложное, — сказал он, глядя на меня. — Его нельзя сделать неправильно. Потому что это твоё лицо. И я хочу, чтобы оно было идеальным. Я встал, обошёл стол и поцеловал его в лоб. От него пахло усталостью и офисом, но под этим — всё тот же сандал. Всё тот же мой Феликс. — Ешь, — повторил я. — Панкейки остывают. Он ел. Я смотрел. За окном шумел дождь — тот самый, что приходит после жаркого дня, — и капли стучали по стеклу. В доме было тепло и тихо. Где-то наверху Мина заканчивала уборку, напевая себе под нос. В саду розы расправляли лепестки под дождём. Мы не поссорились. Вернее, поссорились, но по-другому. По-новому. Так, как ссорятся взрослые люди, которые знают: любовь — это не отсутствие конфликтов. Любовь — это умение пройти через них вместе. С панкейками. С мёдом. С разговором. С прощением. — Знаешь, — сказал Феликс, доедая последний кусочек, — кажется, я теперь буду срывать сроки почаще. — Попробуй только, — я погрозил ему пальцем. — Панкейки — это экстренная мера. Не система поощрения. — Ладно-ладно. — Он улыбнулся и отодвинул пустую тарелку. — Но если я просто очень хорошо попрошу? — Посмотрим. — Я тебя люблю. — Я знаю, — я наклонился и поцеловал его в губы. От него пахло мёдом. — Я тоже тебя люблю. А теперь марш в душ. От тебя пахнет офисом. — А от тебя — корицей. Это гораздо приятнее. — Иди уже. Он встал, но на пороге кухни обернулся. — Хёнджин? — М? — Спасибо. За то, что не взорвался. За то, что приготовил панкейки. За то, что ты... другой. — Мы оба другие, — сказал я. — И это хорошо. Он кивнул и ушёл. А я остался на кухне, убирая тарелки и думая о том, как сильно мы изменились. Как сильно мы выросли. Как далеко мы ушли от тех двух идиотов, которые два года назад разбились о собственную гордость. Теперь мы были другими. Лучше. Мудрее. И любили друг друга не меньше — больше. Гораздо больше. *** Прошло три дня после ссоры с панкейками. Три дня, наполненных работой, поцелуями и той особенной, уютной тишиной, которая бывает только после того, как гроза прошла, а небо очистилось. Мы вместе разобрались с поставщиками — юрист, которому я позвонил, оказался настоящей акулой, и вопрос решился за двое суток. Феликс ходил по дому расслабленный, почти беззаботный, и насвистывал чаще обычного. В то утро он уехал на работу рано — сказал, что у него важная встреча с каким-то новым партнёром. Я остался дома. У меня были свои планы: разобрать бумаги в кабинете, проверить счета за сад, заказать новые саженцы для живой изгороди — розы розам рознь, а изгородь должна быть зелёной. Около полудня я зашёл в нашу спальню, чтобы взять зарядку для телефона, и заметил что-то на тумбочке Феликса. Точнее, не заметил — наткнулся взглядом. Маленький пакетик, который я раньше не видел. Самый обычный, бумажный, без опознавательных знаков. Любопытство — мой давний грех. Я взял пакетик и заглянул внутрь. И замер. Внутри лежало яйцо. Не настоящее, конечно, — шоколадное. Kinder яйцо. Обычное, с характерной оранжево-белой обёрткой, которое продаётся в любом супермаркете у кассы. Я улыбнулся. Феликс никогда не покупал такие вещи — он считал их слишком сладкими, слишком детскими. Может, это для кого-то из детей прислуги? У экономки были внуки. Я хотел положить пакетик обратно, но тут же заметил кое-что странное. Вес. Яйцо было слишком тяжёлым. И шов на обёртке был неровным — как будто её уже вскрывали, а потом заклеивали заново. Сердце забилось быстрее. Я сел на край кровати и осторожно развернул фольгу. Внутри был не жёлтый пластиковый контейнер для игрушки. Внутри была бархатная коробочка. Маленькая, тёмно-зелёная, перевязанная золотой ленточкой. А рядом с ней — ещё одна, чуть побольше. Мои руки дрожали. Я открыл первую коробочку. Кольцо. Серебряное, тонкое, изящное. В центре — изумруд овальной формы, насыщенно-зелёный, как летняя листва после дождя. Вокруг него — россыпь крошечных бриллиантов, которые мерцали даже в тусклом свете спальни. Кольцо было невероятной красоты — не кричащей, не вычурной, а той самой, тихой, благородной красоты, которая говорит о вкусе и любви. Я открыл вторую коробочку. Серьги. Пара серёг — такие же, как кольцо. Овальные изумруды в серебряной оправе, обрамлённые бриллиантовой крошкой. Они были длинными, элегантными, и я сразу представил, как они будут свисать с моих ушей, касаясь шеи при каждом движении. У меня перехватило дыхание. — Господи, — прошептал я в пустую комнату. — Господи, Феликс, что ты... Я не мог договорить. Слёзы навернулись на глаза — те самые, которые приходят не от грусти, а от переизбытка чувств, когда радость становится слишком большой, чтобы уместиться внутри. Он купил мне кольцо. Он купил мне серьги. Он спрятал их в Kinder яйцо, как дурак, как романтик, как мужчина, который знает, что я люблю сладкое и сюрпризы. Я сидел на кровати, держал в руках эти невероятные, сияющие вещи и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Эйфория накрыла меня с головой. Я хотел закричать — закричать от счастья, от любви, от того, что этот мужчина выбрал меня. Дважды выбрал. После всего — выбрал. — Боже, — повторил я, смеясь и плача одновременно. — Боже, Ликс, ты... ты... Я хотел позвонить ему немедленно. Хотел кричать в трубку, что я нашёл их, что я согласен, что я люблю его, что он сумасшедший. Но что-то меня остановило. Он спрятал их. Он хотел сделать сюрприз. Может быть, сегодня вечером. Может быть, завтра. Может быть, он планирует что-то особенное — ужин при свечах, или прогулку в саду, или что-то ещё, чего я не могу представить. Я не должна испортить ему сюрприз. Но я должен быть готов. Должен быть достоин этого момента. Я вскочил с кровати и побежал в ванную. Наполнил её до краёв — горячей водой, с пеной, которая пахла персиками, с лепестками роз из сада (я сорвал их только что, проходя мимо, не жалея кустов). Зажёг свечи. Достал самые мягкие полотенца. А потом выбежал в коридор. — Мина! — позвал я. — Мина, ты где? Она появилась через секунду — с ведром и тряпкой, явно посреди уборки. — Да, господин Хёнджин? Что-то случилось? У вас такой вид, будто... — Сегодня особенный день, — перебил я, и мой голос дрожал от возбуждения. — Я должен быть при параде, когда он придёт с работы. Принеси, пожалуйста, моё персиковое платье. — Персиковое платье? — она моргнула. — То самое, шёлковое, которое висит в дальней гардеробной? — Да. Его. И туфли. Те, серебряные, на каблуке. И... — я замялся, — ты умеешь укладывать волосы? Мне нужно что-то особенное. Не кудри. Что-то новое. — Я умею, — она улыбнулась и отставила ведро в сторону. — А можно спросить, что случилось? Я хотел рассказать ей всё — про Kinder яйцо, про изумруды, про кольцо, — но вместо этого просто рассмеялся. — Кажется, меня сегодня будут просить выйти замуж. Или что-то в этом роде. Мина ахнула и прижала ладони к щекам. Её глаза наполнились слезами. — Господин Хёнджин! О боже! Я знала! Я знала, что это случится! Господин Феликс на прошлой неделе спрашивал меня, какой у вас размер пальца! Я сказала, что не знаю, но что у вас очень изящные руки, и он... ой, я, кажется, проболталась! — Ничего, — я схватил её за руку и сжал. — Всё хорошо. Всё просто прекрасно. А теперь — ванна, платье, причёска. Я хочу, чтобы когда он вошёл в дом, он потерял дар речи. — Будет сделано! — она уже бежала к гардеробной. Я вернулся в ванную. Вода была идеальной температуры — горячей ровно настолько, чтобы мышцы расслабились. Я погрузился в неё, и лепестки роз прилипли к моим плечам. Я лежал, смотрел в потолок и улыбался. Слёзы всё ещё текли из глаз — но это были слёзы счастья. Чистого, неразбавленного счастья. Кольцо. Изумрудное кольцо. Серьги. Он купил мне серёжки — значит, заметил, что я проколол уши. Заметил, что я иногда надеваю простые гвоздики, которые у меня были ещё со студенчества. Он хотел подарить мне что-то красивое. Что-то настоящее. Что-то вечное. И я подумал: вот же ирония судьбы. Я вошёл в этот дом как горничная. В юбке. С фальшивым именем. С силиконовой грудью под блузкой. А теперь я лежу в ванне, полной роз, и жду, когда мой мужчина вернётся домой с изумрудным кольцом в кармане. Или в Kinder яйце. Или где он там его прячет. Жизнь — удивительная штука. Через час я стоял перед зеркалом в спальне, и Мина заканчивала последние штрихи. Персиковое платье сидело идеально — шёлк струился по телу, подчёркивая талию и мягко спадая до щиколоток. Серьги я не надел — они всё ещё лежали в бархатной коробочке, я не хотел портить сюрприз. Но я знал, что они там. И от этого знания моё сердце пело. Волосы Мина уложила в мягкий низкий пучок, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Макияж — лёгкий, сияющий: персиковые тени на веках, немного хайлайтера на скулах, губы — прозрачный блеск. — Вы выглядите как принц, — сказала Мина, отступая на шаг. — Или как принцесса. Или как то и другое сразу. Господин Феликс упадёт в обморок. — Лишь бы не упал, — я нервно поправил платье. — Ему ещё кольцо доставать. — Он достанет. Я уверена. Где-то внизу хлопнула входная дверь. Я услышал его шаги в холле. — Хёнджин? — раздался его голос. — Я дома! Мина подмигнула мне и выскользнула из комнаты. Я остался один — в персиковом шёлке, с сияющими глазами и сердцем, которое колотилось где-то в горле. — Я в спальне, — ответил я. — Поднимайся. И я стал ждать. Я стоял посреди спальни — в персиковом шёлке, с мягкими волнами уложенных волос, с сердцем, которое отсчитывало удары где-то в горле, — и ждал. За окном сгущались летние сумерки, окрашивая небо в фиолетовый и розовый. Свежий ветерок с сада приносил запах роз и скошенной травы — садовник сегодня работал допоздна. Где-то в доме Мина тихо напевала, убирая гостиную. Всё было наполнено ожиданием. Всё дышало предвкушением. Дверь открылась. На пороге стоял Феликс. В одной руке он держал коробку — элегантную, матово-чёрную, перевязанную атласной лентой вишнёвого цвета. С первого взгляда было похоже на пирожные из дорогой кондитерской. Но я-то знал — сегодня ничего не было тем, чем казалось на первый взгляд. — Привет, моя булочка, — сказал он. Его голос был мягким, но в нём слышалось что-то ещё — какой-то затаённый огонь, какая-то искра, обещавшая, что вечер будет долгим. Очень долгим. — Ты выглядишь... боже, Хёнджин. Это платье. Ты специально? — Специально, — признался я. — Сегодня особенный день. — Да, — он медленно вошёл в комнату и поставил коробку на туалетный столик. — Особенный. Очень. Он подошёл ко мне и взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, чуть подрагивающими. Он всматривался в мои глаза так, будто искал там что-то. И, кажется, нашёл. — Ты знаешь, — сказал он тихо. — Знаю что? — я попытался сохранить невинное выражение лица, но губы предательски дрогнули в улыбке. — Ты знаешь, — повторил он. — Твои глаза тебя выдают. Ты нашёл их. — Kinder яйцо, Феликс? — я рассмеялся. — Ты спрятал обручальное кольцо в Kinder яйцо? Ты серьёзно? — Я хотел, чтобы это было неожиданно! — он тоже рассмеялся, и его смех смешался с моим. — Я думал, ты не догадаешься! Ты же любишь Kinder! — Я люблю тебя, — сказал я. — Но да, Kinder я тоже люблю. И изумруды. Особенно изумруды. Он вздохнул, всё ещё улыбаясь. — Ну вот. Сюрприз испорчен. Я хотел встать на одно колено после ужина. При свечах. В саду. — Ничего не испорчено, — я обвил его шею руками. — То, что я знаю, не делает момент менее важным. Я всё ещё хочу услышать вопрос. — Услышишь, — пообещал он. — Но сначала... — он указал на коробку, — у меня есть ещё кое-что. — Пирожные? — Брауни. С солёной карамелью. Господин Пак готовил их всё утро. По моему личному рецепту. — Ты даёшь мне сахар в девять вечера? — я поднял бровь. — Ты вообще планируешь сегодня ложиться спать? — Нет, — сказал он просто. — Я вообще не планирую, что мы сегодня будем спать. От его тона у меня по спине пробежала дрожь — та самая, предвкушающая, сладкая. — Тогда что ты планируешь? — Для начала, — он взял меня за руку и подвёл к стулу — тому самому, что стоял у туалетного столика, с мягкой бархатной обивкой, — сядь сюда. Я сел. Он подошёл к коробке, развязал ленту и открыл крышку. Внутри действительно лежали брауни — идеальные квадраты тёмного шоколада с блестящей корочкой. Их было шесть штук. Но рядом с ними лежало кое-что ещё. Шёлковая лента — на этот раз не для волос. Чёрная. Широкая. И маленькая колонка, которую он подключил к телефону. — Закрой глаза, — сказал он. Я закрыл. Почувствовал, как он завязывает ленту — аккуратно, но крепко. Мир погрузился в темноту. Я слышал только его дыхание, его шаги, шорох ткани. А потом заиграла музыка. Enigma. Медленная, обволакивающая, с глубокими басами и эфирным женским вокалом. Та самая музыка, которую он включал в нашу первую ночь — два года назад, когда мы ещё были молодыми и глупыми и не знали, что ждёт нас впереди. От первых нот у меня перехватило дыхание. — Ты помнишь? — прошептал он. — Enigma, — прошептал я в ответ. — Наша музыка. — Да. А теперь открой рот. Я повиновался. Почувствовал, как его пальцы касаются моих губ — и потом вкус. Шоколад. Насыщенный, горьковатый, с нотками соли и карамели. Брауни таял на языке, и я застонал — не от еды, нет. От того, как он меня кормил. От того, что я был с завязанными глазами, беспомощный, в его власти. — Нравится? — спросил он. — М-м-м, — только и смог ответить я. — Это только начало. Он кормил меня медленно. Кусочек за кусочком. Его пальцы касались моих губ, моего подбородка, моей шеи. Иногда он наклонялся и слизывал крошки с уголка моего рта — его язык был горячим и требовательным. Музыка плыла, заполняя комнату, и я чувствовал, как моё тело начинает дрожать. Не от холода — от возбуждения, которое нарастало с каждой секундой. — Знаешь, что самое интересное? — прошептал он, и его голос был низким, грудным, прямо над моим ухом. — Ты кончишь сегодня, даже если я к тебе не прикоснусь. — Невозможно, — выдохнул я. — Возможно. — Его губы коснулись моей шеи — легко, едва ощутимо. — Ты уже дрожишь. Твоё дыхание уже сбилось. Я чувствую, как ты пахнешь — персиками и возбуждением. Ты хочешь меня так сильно, что тебе больно. И я даже не начал. — Ты... ты слишком уверен в себе. — Я уверен в тебе. — Он снова поднёс кусочек брауни к моим губам. — Ешь. Я съел. Шоколад был божественным, но я почти не чувствовал вкуса. Всё моё внимание было сосредоточено на нём — на его голосе, на его дыхании, на его присутствии. Он двигался вокруг меня — я слышал его шаги, но не знал, где он в следующую секунду окажется. Эта неизвестность сводила с ума. — Прошло полгода, — сказал он, и его голос стал ниже, интимнее. — Полгода с тех пор, как ты вошёл в этот дом в юбке горничной. Помнишь тот день? — Помню, — прошептал я. — Я смотрел на тебя и не мог понять, почему моё сердце колотится. Почему мои руки дрожат. Почему я хочу подойти к новой горничной и поцеловать её. Я думал, что схожу с ума. А это был ты. Всё это время — ты. — Ликс... — Ш-ш-ш. — Его палец коснулся моих губ. — Сегодня я говорю. Сегодня я делаю. Ты просто чувствуешь. Он снова скормил мне кусочек брауни — на этот раз с большим количеством карамели. Она была липкой, и его палец задержался на моих губах дольше, чем нужно. Я слизнул карамель с его пальца — медленно, чувствуя его вкус под сладостью. — Вот так, — прошептал он. — Хороший мальчик. От этих слов у меня внутри всё сжалось. Он знал, что делает. Знал, как на меня действуют эти слова, этот тон, эта музыка. Я чувствовал, как жар разливается по низу живота, как моё тело реагирует — без прикосновений, без стимуляции. Просто от его голоса. Просто от его присутствия. Просто от того, что он был здесь, рядом, и любил меня. — Я хочу, чтобы ты представил, — прошептал он мне на ухо, — что мои руки на тебе. Мои губы на твоей шее. Мой язык на твоей груди. — Он не прикасался ко мне, но я чувствовал каждое его слово как прикосновение. — Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь, как твоё тело отвечает? — Да, — всхлипнул я. — Да, чёрт возьми. — Хорошо. А теперь представь, что я внутри тебя. Глубоко. Медленно. Ритм Enigma. Слышишь? Я слышал. Музыка звучала, и моё тело непроизвольно двигалось в её ритме. Мои бёдра качались, искали трения, которого не было. Я был полностью одет, в шёлковом платье, но чувствовал себя абсолютно голым. Уязвимым. Его. — Ты уже близко, — прошептал он. — Я вижу. Твои щёки раскраснелись. Твои губы приоткрыты. Твои пальцы сжимают подлокотники. Ты хочешь кончить. Ты хочешь, чтобы я дал тебе разрешение. — Пожалуйста, — прошептал я. — Пожалуйста, Ликс... — Кончи для меня, — сказал он. — Прямо сейчас. Без прикосновений. Кончи от моего голоса. И я кончил. Это было похоже на взрыв — горячая, слепящая волна удовольствия, которая захлестнула меня с головой. Моё тело выгнулось на стуле, и я вскрикнул — громко, бесстыдно. Шёлк платья стал влажным, но мне было всё равно. Я дрожал, задыхался, всхлипывал, а он стоял рядом и гладил мои волосы. — Вот так, — прошептал он. — Вот так, моя булочка. Ты справился. Ты такой красивый, когда кончаешь. Он снял ленту с моих глаз. Я зажмурился от света свечей, которые он успел зажечь, пока я был в темноте. Его лицо было прямо передо мной — глаза горели, губы улыбались. — Как ты... — я всё ещё не мог говорить ровно. — Как ты это сделал? — Я знаю твоё тело, — сказал он. — Я знаю твой разум. Я знаю, что тебя заводит. И я знаю, что ты — самый чувствительный, самый отзывчивый, самый прекрасный человек на свете. — Ты невозможный. — Я твой. Это одно и то же. Он наклонился и поцеловал меня — глубоко, сладко, с привкусом шоколада и карамели. — Это был только первый раунд, — прошептал он, отрываясь. — Впереди ещё ночь. И я даже не достал Kinder яйцо. — Ты серьёзно? — я нервно рассмеялся. — После этого я даже не уверен, что доживу до Kinder яйца. — Доживёшь. — Он улыбнулся. — У меня есть ещё брауни. И ещё музыка. И ещё много, много планов. — Интересно, мы сегодня вообще ляжем спать? — Нет, — сказал он. — Я же говорил. Сегодня никто не спит. И он снова поцеловал меня. А музыка всё играла. И свечи горели. И где-то в коробке, среди брауни с солёной карамелью, лежало изумрудное кольцо, которое изменит всё — хотя, если честно, всё уже изменилось. Давно. В тот самый день, когда я вошёл в этот дом в юбке горничной и украл его сердце. Или он украл моё. Или мы украли друг друга. Неважно. Важно было только то, что мы были вместе. И эта ночь была нашей. *** Зима пришла не снегом и не морозом. Зима пришла океаном — бирюзовым, тёплым, прозрачным до самого дна, где лениво шевелились морские звёзды. Зима пришла пальмами, белым песком и ветром, который пах солью и цветущим жасмином. Мы выбрали Кубу. Феликс сказал: «Я не хочу жениться в холоде. Я хочу, чтобы наш день был тёплым. Таким же тёплым, как ты». И я растаял, конечно. Как всегда. Подготовка заняла два месяца. Два месяца переговоров, планирования, выбора цветов и дегустации тортов. Мы решили, что церемония будет маленькой — только самые близкие. Мои родители, которые не видели меня два года после расставания с Феликсом, и теперь плакали каждый раз, когда звонили. Родители Феликса — его отец, седой и уставший от многолетнего управления компанией, и его мать, элегантная женщина с такими же веснушками, как у сына. Чонин — мой лучший друг, который когда-то прислал мне то самое фото с помолвкой Ари. Именно он, сам того не зная, запустил цепочку событий, которая привела нас сюда. И конечно, вся наша домашняя семья: Мина, которая стала моей правой рукой и личным стилистом; господин Пак, который взял на себя свадебный банкет; господин Сон, который с каменным лицом организовывал логистику, но я видел, как он тайком вытирал глаза, когда думал, что никто не смотрит. Утро свадьбы выдалось солнечным и безветренным. Океан был спокоен, как будто сама природа решила сделать нам подарок. Я проснулся в отдельном бунгало — мы с Феликсом договорились провести ночь перед свадьбой порознь, следуя традиции, хотя традиция казалась нам обоим глупой. Но в этом было что-то волнующее — предвкушение, ожидание, та самая сладкая мука, которая делает момент встречи ещё ярче. Мина помогла мне собраться. Она зашла в бунгало в семь утра, с подносом свежих фруктов и шампанского, и замерла на пороге. — Господин Хёнджин? — её голос дрогнул. — А где... где костюм? Я стоял перед зеркалом. На мне было платье. Не белое. Не классическое. Персиковое — цвета спелого персика, того самого, которым пах мой гель для душа, мои духи, моя кожа. Шёлк струился по телу, мягкий, невесомый. Лиф был расшит крошечными цветами — гардениями, — сделанными вручную из того же шёлка, только на тон светлее. Юбка ниспадала до земли, но не пышная — струящаяся, как вода. Сзади — небольшой шлейф, достаточно длинный, чтобы быть элегантным, но не настолько, чтобы мешать. Плечи были открыты — тонкие бретельки, расшитые жемчугом. На шее — нитка того самого жемчуга, который подарила мне мама на совершеннолетие. В ушах — изумрудные серьги, те самые, что Феликс спрятал в Kinder яйце. Кольцо — изумрудное, в серебре, — уже сияло на моём пальце. Мы обменялись ими вчера, на репетиции, потому что Феликс сказал: «Я не могу ждать до завтра. Я хочу, чтобы ты носил его уже сейчас». И я носил. — Платье, — выдохнула Мина. — Вы надели платье. — Да, — я повернулся к ней. — Нравится? — Вы... — она прижала ладони к щекам. — Вы похожи на закат. На рассвет. На всё прекрасное одновременно. Господин Феликс... он... он упадёт. — Лишь бы не в обморок, — я нервно улыбнулся. — Ему ещё кольцо надевать. — Он не упадёт, — Мина уже взяла себя в руки и перешла в профессиональный режим. — Но плакать будет. Гарантирую. Теперь причёска. Я думаю, мягкие волны. Собранные с одной стороны. И цветок. Вот сюда. — Она показала на висок. — У меня есть живая гардения. Я сорвала её сегодня утром в саду отеля. — Ты — чудо, Мина. — Я знаю, — она улыбнулась и достала шпильки. Через час я был готов. Я стоял перед зеркалом и не узнавал себя. Не было ни Хэвон, ни старого Хёнджина, ни той горничной, что вошла в «Лисий угол» почти год назад. Был кто-то новый. Кто-то, кто соединил в себе всё — мужское и женское, силу и нежность, прошлое и будущее. Кто-то, кто наконец стал собой. Церемония проходила на пляже. Белая арка, увитая тропическими цветами. Ряды стульев, расставленные прямо на песке. Гости уже собрались — я видел их из окна бунгало. Моя мама в голубом платье, с платком в руках — она плакала, но улыбалась. Мой отец, прямой и торжественный, но его глаза тоже блестели. Чонин в светлом костюме, с букетом — он был моим свидетелем, и букет предназначался мне. Родители Феликса — его мать, увидев меня утром, всплеснула руками и сказала: «Я всегда знала, что мой сын влюбится в кого-то необыкновенного». Мина стояла сбоку, уже в своём праздничном платье, и делала вид, что не плачет, но ямочки на щеках выдавали её. Господин Пак в парадном фартуке (он настоял) колдовал над столиком с закусками. Господин Сон в безупречном костюме стоял навытяжку, но его губы подрагивали. И Феликс. Он стоял под аркой, в лёгком льняном костюме цвета слоновой кости. Никакого галстука — только расстёгнутая верхняя пуговица рубашки. Волосы чуть влажные от утренней влажности. Веснушки проступили на носу — на Кубе он всегда покрывался веснушками. Он нервничал — я видел, как он перебирает пальцами край пиджака. Музыка заиграла. Не Enigma на этот раз — мы выбрали живую гитару, классическую, что-то испанское, тягучее и страстное. Я сделал шаг на песок. Все головы повернулись. Шёпот пробежал по рядам — сначала тихий, потом громче. Я видел, как мама прижала платок к губам. Как Чонин выронил букет и тут же подхватил его, смеясь. Как господин Пак замер с канапе в руке. Как господин Сон... улыбнулся. Впервые за всё время — по-настоящему улыбнулся. Но я смотрел только на Феликса. Он стоял как вкопанный. Его глаза расширились, губы приоткрылись. Он смотрел на меня — на платье, на гардению в волосах, на жемчуг, на изумруды, — и по его щекам текли слёзы. Он плакал. Мой сильный, мой невозможный, мой Феликс плакал, не стесняясь, не скрываясь. — Ты... — прошептал он, когда я подошёл достаточно близко. — Ты в платье. — Да, — сказал я. — Ты против? — Я... — он покачал головой, всё ещё плача. — Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. Ты... я думал, что люблю тебя максимально сильно. Но сейчас... сейчас я люблю тебя ещё больше. Я не знал, что так можно. — Можно, — я взял его за руку. — Со мной можно всё. Церемония была короткой. Священник говорил что-то о любви, о верности, о том, что настоящая любовь не знает границ — ни гендерных, ни географических, ни каких-либо ещё. Мы обменялись клятвами. Я говорил первым — о том, как вошёл в его дом горничной и украл не только его сердце, но и его розы. О том, что два года одиночества были самой тёмной зимой в моей жизни, но теперь, с ним, даже зима пахнет жасмином. О том, что я обещаю ему панкейки в трудные дни и персиковую смазку во все остальные. Гости смеялись. Гости плакали. Мама рыдала в голос. Феликс говорил вторым. Его голос дрожал, но слова были твёрдыми. Он сказал, что я — его первая и единственная любовь. Что он пытался забыть меня и не смог. Что я под его кожей, в его крови, в каждой клетке его тела. Что я — его дом. Его «Лисий угол». Его булочка. Его Хёнджин. — Объявляю вас мужьями, — сказал священник. — Можете поцеловаться. И мы поцеловались. Под крики чаек, под аплодисменты гостей, под шум океана. Вкус соли на его губах смешивался со вкусом моих слёз. Это был самый совершенный поцелуй в моей жизни. Потом был банкет. Господин Пак превзошёл самого себя — столы ломились от кубинских и корейских блюд. Чонин сказал тост — смешной и трогательный, — в котором упомянул, что это он прислал мне то самое фото. «Так что технически эта свадьба — моя заслуга», — заявил он, и все рассмеялись. Отец Феликса сказал, что никогда не видел сына таким счастливым. Моя мама сказала, что я всегда был особенным, и теперь у неё есть ещё один сын. А потом был первый танец. Мы танцевали на песке, под звёздами, и музыка была медленной, и его руки лежали на моей талии, и моё платье струилось вокруг нас, как вода. — Ты так и не сказал, почему платье, — прошептал он. — Потому что я — это я, — ответил я. — Не жених. Не невеста. Просто я. И ты полюбил меня целиком. Со всем, что во мне есть. — Я полюбил тебя целиком, — повторил он. — И буду любить всегда. С платьем, без платья, с кудрями, без кудрей, с персиковой смазкой и без. Ты — мой. А я — твой. — Навсегда? — Навсегда. Ночь опустилась на Кубу мягко, как шёлк. Гости разошлись по бунгало. Мы остались одни — на том же пляже, под теми же звёздами. Океан шептал что-то на своём древнем языке. Феликс снял пиджак и расстелил его на песке, и мы легли, глядя в небо. — Знаешь, — сказал я, — теперь у нас есть официальный повод праздновать каждый год. И ты обязан дарить мне Kinder яйца с изумрудами. — Каждый год, — согласился он. — И не только с изумрудами. У меня для тебя припасено много сюрпризов. — Опять? — я застонал. — Я не выдержу ещё одного сюрприза. — Выдержишь. Ты сильный. Ты пережил два года без меня, Kinder яйцо, брауни, позу шестьдесят девять и свадьбу на Кубе. Дальше будет только легче. — Или сложнее, — я улыбнулся. — С тобой никогда не знаешь. — Со мной знаешь только одно, — он повернулся на бок и посмотрел на меня. — Я тебя люблю. Всё остальное — детали. Я поцеловал его. И где-то вдалеке, над океаном, упала звезда. А может, и не одна. Может, две. Как мы. Две звезды, которые нашли друг друга в огромной тёмной вселенной и загорелись ещё ярче.