Все в ваших руках, Император

Счастливые часов не наблюдают.

Короткая стрелка на миниатюрных настенных часах только-только перевалила за римскую отметку «V», а бирюзовые стены просторного кабинета Императора уже были залиты солнечным светом. Лучи нахально проникали сквозь светлые кружевные занавески на уходящих под самый потолок окнах, бесцеремонно прохаживались по голландским морским пейзажам и неспешно ложились на лица сидящих близ друг друга мужчин. Должно быть, поза их показалась солнцу достаточно забавной, иначе нельзя было объяснить столь пылкое любопытство его «детей». Мужчины расположились на конструкции из сдвинутых друг к другу шести дубовых стульев, спинки которых образовали некое подобие крепости вокруг них. Бенкендорф сидел спиной к длинному столу, согнув ноги в одних чулках и портах — сапоги его стояли тут же на дощатом полу рядом с императорской обувью — и отведя их несколько вбок. Николай расположился полулежа, вытянув ноги во всю длину и опустив их на туловище шефа жандармов. Под спину ему был заботливо подоткнут свернутый в валик мундир Бенкендорфа. Император и подчиненный не отводили глаз друг от друга долгие часы, то заглядывая в глубокие омуты возлюбленного, то изучая изящные черты лица. Нежные разговоры, сменявшиеся пылкими заявлениями довольно интимного характера, теперь звучали редко. Оба были вымотаны за бессонную ночь, но усталость эта была столь же приятной, сколько и их присутствие рядом. Первым неподвижное положение нарушил Николай. Потянувшись всем телом так, что стул, на спинку которого он опирался, накренился назад, встав на дыбы, Император повертел головой, разминая шею. — У меня ужасно затекли ноги, Александр Христофорович! Бенкендорф сочувственно кивнул и опустил сухие ладони на его голени, растирая и разминая их. — Вы действительно долгое время провели в неудобной позе, Николай Павлович. Уже рассвело. Император бросил печальный взгляд на настенные часы. Длинная стрелка неумолимо и как-то слишком быстро двигалась вперед, оставляя им все меньше времени. — Александра Федоровна скоро проснется и придет навестить вас в кабинет. Вы ведь всю ночь на пролет работали, — последнюю фразу Бенкендорф хотел наполнить легкостью и забавой, но прозвучала она как-то слишком горько. Который раз Николай лгал жене о том, что не спит с ней в одной постели потому, что решает важные государственные вопросы. Встречаться с Бенкендорфом иначе было трудно. Репутация Императора в народе уже итак была подорвана после Восстания Декабристов, слух о том, что он завел себе в «любовницы» мужчину разрушил бы ее окончательно. Если в вопросах политики разбирается лишь интеллигенция, вышедшая тогда на Дворцовую площадь, то гомофобия властвует над всеми слоями населения. Нет ничего сильнее ненависти к любви. Это то же самое, что ненавидеть свет или Бога. Ошибиться было нельзя. Никто не должен был знать, что бессонными ночами в своих руках Николай держал не бумаги, а кисти Александра. Уезжая каждое лето в Коттедж в Петергофе с самым близким кругом семьи, он неизменно брал с собой Бенкендорфа. Александра Федоровна неодобрительно сверлила мундир шефа жандармов взглядом и постоянно спрашивала мужа: «Pourquoi avez-vous ramene ce bourreau avec vous? Il ne cesse de vous distraire de moi avec son travail!». «Tais-toi! » — гневно бросал ей в ответ муж. — Вы правы, Александр Христофорович. Нам следует разойтись в ближайшие минуты. Николай медленно опустил затекшие ноги на пол, засовывая их в сапоги, а, обувшись, встал и сделал несколько неуверенных шагов. По икрам тут же пробежали плотные мурашки, похожие на уколы сотен игл. Вслед за ним со стульев поднялся и Бенкендорф. Император неспешно подошел к окну, слегка отодвинул занавеску и глянул во двор. Все в нем было идеально: зеленеющий газон, пышные деревья, искусно выкрашенные стены Коттеджа. Отчего же не могла быть идеальна его любовь? Отчего он не мог выйти к своим людям под руку не с Александрой, а Александром? — Поцелуйте меня, Бенкендорф, — голос его звучал приглушенно. Александр Христофорович неспешно подошел к нему, аккуратно коснулся его скулы и накрыл губы Императора своими. Это был не страстный и горячий, а нежный, чувственный поцелуй. Совсем легкий, почти детский, он словно бы говорил все не высказанное влюбленными: — Мне тяжело, Александр Христофорович. — Мне тоже. — Я хочу просто любить вас, как мужья любят своих жен. — Вы уже. — Я не об этом. Я о гласности. — Простите, Николай Павлович, но вы понимаете, что это невозможно. — Я устал. — И я. — Но мы справимся? — Но мы справимся. Казалось прошло всего мгновение, но на деле оно длилось несколько минут. Когда Бенкендорф все же отстранился от Императора и с печалью в голосе произнес короткое: «Пора», Николай обхватил его шею руками, заключив в крепкие, отчаянные объятия: — Отчего время так неумолимо? Сошлите его! Сошлите на самую жестокую каторгу! — Счастливые часов не наблюдают. А значит, мы счастливы. Когда через четверть часа Александра Федоровна вошла в кабинет, Император уже был один, а стулья стояли вокруг вытянутого стола на тех местах, на которых им и полагалось. Жена подошла ко сгорбившемуся над бумагами мужу и положила руку ему на спину. — Ты все в работе, Nikolas, — сочувственно протянула Александра Федоровна. Император сдержанно кивнул и поднял на нее измученный взгляд. Ее губы коснулись его. Николай тут же отстранился и встал. — Я действительно очень устал. Мне необходимо поспать. Император покинул кабинет.