Никаких свидетелей, кроме нас двоих

В мире, где героизм часто измеряется количеством взрывов на квадратный метр или способностью заморозить злодея раньше, чем тот успеет дочитать свой монолог, существовала одна тайна. Она была настолько тщательно скрыта, что даже вездесущая пресса, способная найти связь между нехваткой кофе в столовой Юэй и очередной атакой лиги злодеев, не заподозрила бы ничего, даже если бы Шото Тодороки и Кацуки Бакуго пришли на интервью в футболках с надписями «Мы женаты уже пять лет, и да, это было его предложение». Их союз начался на первом курсе. В то время Кацуки находился в состоянии постоянного кипения, напоминавшего чайник, в который забыли налить воду, а Шото был похож на айсберг, который не только не видел «Титаника», но и искренне полагал, что все остальные — это досадные помехи в его личном ледниковом периоде. Однако, как гласит древняя мудрость (которую, вероятно, придумал какой-то разочарованный в жизни философ, сидя в дешевом баре), противоположности не просто притягиваются — они часто сталкиваются с такой силой, что единственным выходом остается либо взаимное уничтожение, либо брак. Они выбрали второе, потому что, честно говоря, ссоры у них получались куда более захватывающими, чем у кого-либо другого. Их свадьба состоялась на следующее утро после выпуска. Никаких белых голубей, никаких слезливых речей и, что самое главное, никаких свидетелей, кроме одного нотариуса с хронической бессонницей, который за дополнительные пятьсот иен согласился проигнорировать тот факт, что один из женихов пытался поджечь стол от нервного напряжения, а второй угрожал взорвать ручку, если бумага не будет подписана прямо сейчас. С тех пор за закрытыми дверями их крошечной, но удивительно уютной квартиры в центре города, законы физики и характеры героев претерпевали метаморфозы, достойные алхимических опытов. Шото, человек, который обычно общался с миром короткими фразами, напоминающими телеграммы из зоны вечной мерзлоты, дома превращался в нечто пугающе тактильное. Он мог часами рассказывать о том, почему именно этот сорт гречневой лапши лучше подходит к вечеру среды, и делал это с таким энтузиазмом, будто пересказывал эпическую сагу о спасении мира. Он постоянно вис на Кацуки, словно тот был последним источником тепла в радиусе тысячи миль, и Кацуки, как ни странно, не взрывался. Напротив, Кацуки Бакуго, чей голос обычно напоминал работу отбойного молотка на стройке в три часа ночи, в присутствии Шото становился похож на кота, который не просто нашел самую мягкую подушку в мире, а обнаружил, что эта подушка способна его обнимать. Он ворчал, конечно — старые привычки умирают последними, а у Кацуки они обладали живучестью тараканов, — но это было ворчание сытого домашнего зверя. Он позволял Шото гладить свои волосы, что в любой другой ситуации закончилось бы как минимум термическим ожогом второй степени для инициатора, и иногда даже мурлыкал. Ну, или издавал звуки, подозрительно на это похожие, если вычесть из них угрозы в адрес соседей. Их жизнь была чередой маленьких, почти абсурдных ритуалов. Они делили бюджет, планировали отпуск в местах, где их не могли найти фанаты, и спорили из-за того, чья очередь мыть посуду, с такой драматичностью, что Шекспир, будь он жив, немедленно подал бы в отставку из зависти к качеству их диалогов. Они скрывали это с упорством, достойным людей, прячущих сокровища в бочке с порохом. В обществе они оставались верными своим ролям: Бакуго по-прежнему орал на всех, кто дышал недостаточно эффективно, а Тодороки смотрел на мир с таким выражением лица, будто тот был не очень интересной задачей по математике. Но однажды, после долгого вечера, проведенного за просмотром кулинарного шоу, где они критиковали шеф-повара с экспертностью людей, которые за последние пару лет научились готовить идеальное рагу из всего, что попадалось под руку, Кацуки прищурился. — Знаешь, — сказал он, лениво перебирая пальцами пряди волос Шото, — меня начинает раздражать, что Дэку думает, будто мы до сих пор соперничаем, как будто мы в академии. Он постоянно пытается нас помирить. Это утомляет. Шото, который в этот момент уютно устроился у него на коленях, медленно кивнул, его глаза блестели от предвкушения чего-то, что в обычном мире считалось бы социальной диверсией. — Мы могли бы дать им подсказку, — предложил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило бы даже самого отъявленного оптимиста перепроверить свои страховые полисы. — Не прямо, конечно. Что-то, что они поймут только тогда, когда у них не останется другого выбора, кроме как признать очевидное. Кацуки ухмыльнулся, и это была та самая улыбка, от которой у злодеев обычно начиналась непроизвольная дрожь в коленях, но сейчас она предназначалась исключительно для Шото. Идея была безумной. Она была глупой. Она была именно тем, что нужно двум героям, которым в жизни не хватало капельки хаоса, замаскированного под семейную идиллию. Они начали планировать операцию «Очевидное рядом». Впереди было много работы: нужно было подобрать аксессуары, синхронизировать фразы и подготовить почву для того, чтобы их бывшие одноклассники начали сомневаться в своей реальности. Кацуки уже представлял себе лицо Дэку, когда тот наконец соединит точки, и это зрелище стоило любых усилий. Ведь жизнь без маленькой, тщательно спланированной интриги — это просто существование, а они оба всегда предпочитали жить с размахом, даже если этот размах был спрятан за фасадом безупречного спокойствия и периодических взрывов. Утро следующего дня началось в офисе геройского агентства с той самой бодрящей смеси из кофеина, профессионального высокомерия и запаха озона, которая обычно сопровождает профессионалов их уровня. Кацуки и Шото вошли в комнату с разницей в три минуты, сохранив на лицах выражение, идеально сочетающееся с цветом казенных стен — то есть, полное отсутствие выражения. План «Очевидное рядом» был приведен в исполнение с точностью часового механизма, собранного кем-то, у кого слишком много свободного времени и патологическая тяга к загадкам. Правила были просты: никакого прямого текста, никаких упоминаний быта, никакой нежности на публике. Только тонкие, почти невидимые нити, которые, если их сплести вместе, могли бы стать петлей, затягивающейся на шее догадливости их коллег. И самое важное — один человек, одна подсказка. Первой целью стал Изуку Мидория. Как человек, обладающий способностью анализировать структуру геройского костюма противника по одной летящей искре, он был идеальным «первым подопытным». Кацуки подошел к столу Мидории, где тот, разумеется, уже что-то усердно записывал в свой блокнот. Бакуго бросил на стол папку с отчетом, издав при этом звук, который мог означать либо «я тебя ненавижу», либо «передай соль», в зависимости от настроения. Изуку вздрогнул, привычно ожидая взрыва, но Бакуго лишь коротко хмыкнул, бросив взгляд на запястье Мидории. — Твои часы, Деку, — бросил Кацуки, даже не повернув головы. — Ты носишь их на левой руке, хотя правша. Это снижает скорость реакции на 0,02 секунды при активации причуды. Мидория, ошарашенный таким неожиданным (и, честно говоря, заботливым) аналитическим всплеском, пробормотал что-то благодарное, потянувшись к ремешку. Кацуки же, не останавливаясь, добавил, глядя куда-то в сторону окна: — У всех нормальных людей парные вещи должны быть синхронизированы. Иначе это просто хлам, который занимает место. Это было сказано таким тоном, будто Кацуки рассуждал о калибровке взрывчатки, но в воздухе повисла странная пауза. Мидория моргнул, проследив за взглядом Кацуки. Тот смотрел на наручные часы, которые совсем недавно, утром, Бакуго купил в паре — точно такие же, как те, что сейчас красовались на запястье Шото Тодороки в противоположном конце комнаты. Подсказка была настолько тонкой, что она почти не существовала. Она была как запах ванили в библиотеке — вроде бы есть, но если спросить у библиотекаря, он посмотрит на вас как на сумасшедшего. Никто не обратил внимания на то, что Шото в этот момент, проходя мимо кофейного аппарата, поправил свои часы с такой же методичной аккуратностью, какой грешат только люди, знающие, что их ценное имущество находится в безопасности. Вселенная, разумеется, не подала никаких знаков в ответ. Она вообще редко это делает, предпочитая стоять в сторонке и наблюдать, как люди сами запутывают узлы, которые потом будут распутывать всю оставшуюся жизнь. Мидория просто кивнул, решив, что Кацуки опять пытается его «подколоть» или доказать свое превосходство в логике, и вернулся к записям. Он не заметил, что Кацуки, отходя от его стола, почти незаметно коснулся плечом плеча Шото, проходившего мимо с папкой. Это было короткое, мимолетное движение — контакт двух материй, которые, по идее, должны были отталкиваться, но вместо этого идеально дополнили друг друга, как кусочки пазла в коробке, где на картинке изображен полный хаос, а внутри — поразительный порядок. Первое зерно было посеяно. Оставалось лишь ждать, пока оно прорастет в почве, обильно политой подозрениями и недоумением. Шото, проходя мимо Кацуки, едва заметно улыбнулся — не той своей дежурной улыбкой, от которой обычно веяло холодильником, а чем-то таким теплым, что у случайного наблюдателя возникло бы невольное желание надеть шарф. Кацуки же, вернувшись на свое место, с довольным видом кота, у которого в запасе есть еще как минимум восемь жизней для новых пакостей, уткнулся в бумаги. Игра началась, и, судя по всему, правила в ней были написаны не столько логикой, сколько чистым, неразбавленным азартом супружеской пары, которой слишком скучно просто быть счастливыми в одиночку. Как и в любой хорошо спланированной мистификации, успех зависел не от того, насколько громко ты кричишь о правде, а от того, насколько убедительно ты делаешь вид, что твоя правда — это самая скучная вещь на свете. И в этом искусстве они были настоящими мастерами, особенно учитывая, что их «скучная жизнь» за пределами агентства включала в себя такие захватывающие споры о том, чей ход мыть посуду, что впору было продавать билеты. Вечер опустился на город с той тяжелой неизбежностью, с которой обычно наступает понедельник. Улицы, залитые неоновым светом, казались декорациями к фильму, который никто не досмотрел до конца, но для Шото и Кацуки этот вечер был моментом триумфа. Они вернулись домой, закрыли дверь на все три замка — не потому, что боялись вторжения злодеев, а потому, что ценили право на уединение выше, чем право на свежий воздух — и квартира мгновенно превратилась из «жилья двух топовых героев» в нечто, напоминающее логово двух заговорщиков, уставших от мира, но чертовски довольных собой. Шото сбросил пиджак прямо на спинку стула — поступок, который вызвал бы у него самого образца первого курса легкий нервный тик — и, не теряя ни секунды, оказался в личном пространстве Кацуки. В этот момент от холодного и рассудительного Тодороки не осталось и следа. Он был словно большой, неловкий и невероятно тактильный пес, который наконец-то дождался хозяина с работы. Он уткнулся носом в шею Кацуки, вдыхая запах пороха, дешевого кофе и той едва уловимой нотки острого перца, которая была присуща только Бакуго. — Это было… впечатляюще, — пробормотал Шото куда-то в воротник чужой рубашки. Его руки, обычно такие сдержанные, сейчас блуждали по плечам Кацуки с той настойчивостью, которая не оставляла места для споров. — Он посмотрел на часы. Он действительно посмотрел. Кацуки издал звук, средний между победным рыком и довольным мурчанием. Он не отстранился. Напротив, он подался вперед, позволяя Шото прижать себя к дверному косяку. В этой квартире, вдали от камер, интервью и всевидящего ока общественности, его привычная колючесть отступала, оставляя место для того типа нежности, которая бывает у людей, слишком долго проживших в режиме постоянной боевой готовности. — Он такой тупой, — проворчал Кацуки, но в его голосе не было ни капли злости, только привычная ироничная усмешка. — Он даже не заметил, что ты поправил свои часы через пять секунд после того, как я сделал свой «аналитический» выпад. Эти двое вообще хоть что-то замечают, кроме своих собственных причуд? Шото приподнял голову, и в его разноцветных глазах плясали искры, которые в обычной жизни он тщательно прятал за маской ледяного безразличия. Сейчас он был просто Шото — не героем номер два, не сыном Старателя, а человеком, который безумно хотел целоваться. Он слегка прикусил нижнюю губу, глядя на Кацуки так, будто тот был единственным доступным десертом в радиусе парсека. — Кацуки, — позвал он, и в этом имени было столько просьбы, что Бакуго, даже если бы обладал сердцем из чистого титана, не смог бы устоять. Кацуки закатил глаза — это был его фирменный знак, своего рода подпись на документе под названием «я согласен, но буду ворчать для приличия». Он протянул руку, пальцами зарылся в густые волосы Шото и слегка потянул их на себя, заставляя того податься еще ближе. — Ты невыносим, — прошипел Кацуки, и в этом «невыносим» читалось признание в том, что ни один другой человек на планете не имел права так бессовестно нарушать его границы. Их поцелуй был не похож на те, что показывают в романтических комедиях — там обычно слишком много музыки и слишком мало правды. В их поцелуе был привкус азарта от удавшегося плана, легкое напряжение прожитого дня и то удивительное осознание, что, несмотря на весь внешний хаос их геройской жизни, здесь, в этих четырех стенах, все было чертовски правильно. Шото прижался к нему всем телом, почти впечатывая в стену, и Кацуки, окончательно сдаваясь под натиском этой непривычной тактильности, обхватил его руками, притягивая к себе так сильно, как только позволяла их физиология. Он был как довольно урчащий кот, который наконец-то признал, что его личное тепло — это не только его собственность, но и, пожалуй, самый ценный ресурс в доме. Весь мир снаружи, со всеми его злодеями, репортерами и надоедливыми друзьями, перестал существовать. Существовала только комната, запах домашнего уюта и понимание того, что завтра они снова выйдут на арену. И завтра они снова начнут игру. Потому что если жизнь — это сценарий, то почему бы не добавить в него немного драмы, о которой никто не узнает, пока не станет слишком поздно? Шото, слегка отстранившись и тяжело дыша, улыбнулся так, что у Кацуки внутри что-то екнуло. Это была та самая улыбка, которая говорила: «У меня есть идея получше». — Завтра, — прошептал Шото, — очередь Киришимы. У меня есть пара мыслей насчет того, как заставить его усомниться в реальности. Кацуки лишь ухмыльнулся, окончательно превращаясь в довольного хищника, который нашел себе идеального партнера по охоте. — Давай, — выдохнул он. — Только не переборщи, а то он начнет плакать, и нам придется его успокаивать. А я не планировал тратить утро на слезы этого паршивого фаната. И они снова рассмеялись — тихо, почти невидимо для соседей, но с таким знанием дела, что стены квартиры, казалось, сами начинали дрожать от предвкушения следующей серии их маленького, тщательно охраняемого спектакля. Кацуки, всё ещё прижимая к себе Шото — который сейчас напоминал не столько великого героя, сколько крайне удовлетворённого домашнего зверя, нашедшего способ выторговать двойную порцию ласки — издал короткий, вибрирующий звук, похожий на ворчание старого довольного двигателя. — Киришима, — повторил Бакуго, пробуя это имя на вкус, как дегустатор пробует вино, которое точно не собирается покупать. — Если ты начнешь с его привычки вечно лезть в чужие дела под предлогом «дружеской поддержки», он в жизни не догадается. Надо действовать тоньше. Как скальпель, Тодороки. Или как детонатор. — Детонатор мне ближе, — отозвался Шото, не меняя положения. Он медленно перебирал пальцами ткань футболки Кацуки, будто изучая её структуру на молекулярном уровне. В такие моменты он казался почти гипнотически спокойным, той самой редкой разновидностью спокойствия, которая предшествует снегопаду, способному засыпать целый город до состояния полной неработоспособности. — Завтра в агентстве я просто случайно оставлю на столе его отчета одну из твоих запасных перчаток. И когда он спросит, почему она у меня, я скажу, что ты забыл её, когда заходил… обсудить детали миссии. Кацуки прищурился. Его глаза, обычно мечущие молнии, сейчас подрагивали от сдерживаемого смеха. — Заходил «обсудить детали»? Ты хоть понимаешь, насколько это звучит по-канцелярски скучно? Даже для тебя, ледяная башка. Но… — он сделал паузу, довольно оскалившись, — это сработает. Он начнет анализировать время, когда мы оба были в офисе, и сопоставлять это с нашими графиками. Ему придется потратить весь обеденный перерыв, чтобы понять, почему у тебя на столе оказалась моя экипировка. — Это будет великолепно, — выдохнул Шото, наконец отстраняясь ровно настолько, чтобы их лица оказались в опасной близости. Его пальцы скользнули к линии челюсти Кацуки, легонько прочертив контур, который Бакуго по привычке хотел было защитить, но в итоге лишь подался навстречу, прикрыв глаза. Мир за пределами их квартиры продолжал вращаться по своим скучным орбитам: кто-то где-то спасал кошек, кто-то писал отчеты, кто-то недоумевал, почему двое самых несовместимых людей в академии вдруг стали подозрительно часто появляться в одних и тех же кафе в одно и то же время. Но здесь, в полумраке кухни, где на столе стояли две кружки с остывшим чаем, царила идиллия, граничащая с преступным сговором. — Ты сегодня слишком разговорчив, — заметил Кацуки, хотя по его расслабленной позе было очевидно, что он ни на что не променял бы этот поток слов. — Это всё влияние твоей компании, — парировал Шото с той невозмутимой иронией, которая была доступна только человеку, знающему, что его «полярный» характер — лишь одна из граней реальности. — Знаешь, я думаю, нам нужно больше тренироваться. — В чем именно? В загадках? — хмыкнул Бакуго. — В том, чтобы делать это ещё незаметнее, — Шото едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что хватило бы на обогрев небольшой деревни. — Нам предстоит долгий путь, пока они не поймут, что пропустили самую очевидную свадьбу столетия. Кацуки фыркнул, подхватывая Шото под локти с той естественностью, которая приходит только после тысяч таких же привычных жестов, и одним решительным движением направился в сторону спальни. — Сначала тренировки, потом — всё остальное, — буркнул он, уже не пытаясь изображать суровость. — А на завтра план утвержден. Если Киришима не запутается в своих догадках к обеду, я лично помогу ему сброситься с лестницы от недоумения. Они скрылись в спальне, оставив гостиную погруженной в тишину. В этой ночной тишине не было ничего зловещего — лишь спокойное осознание того, что на следующее утро два лучших героя страны снова выйдут в мир, чтобы играть свои роли, оставаясь при этом единственными людьми, которые знали истинное значение слова «союз». И где-то в глубине души они оба понимали: даже если бы друзья разгадали их тайну прямо сейчас, это ничего бы не изменило. Ведь в конце дня, когда гасли прожекторы и стихали аплодисменты, они всё равно возвращались туда, где их ждало единственное, что имело значение — тихий, уютный и невероятно ироничный мир, созданный ими двоими против всех остальных. Ночь накрыла их квартиру своим бархатным одеялом, скрывая от посторонних глаз то, что нельзя было передать ни в одном отчете: простое, честное и до неприличия счастливое «мы». Завтрашний день обещал быть длинным, полным путаницы и забавных недоразумений, но это было завтра. А сегодня у них была тишина, комфорт и полное отсутствие нужды притворяться. Утро в агентстве выдалось на редкость серым, словно мир решил сэкономить на красках, чтобы компенсировать грядущий взрыв эмоций. Эйджиро Киришима, человек, чья вера в дружбу была непоколебима, как бетонные стены, которые он возводил в пылу битвы, уже вовсю кипел от энтузиазма, перебирая бумаги. Шото, как и обещал, вошел в главный зал с видом человека, который только что решил уравнение, десятилетиями ставившее в тупик лучшие умы математического факультета. Он небрежно прошел мимо стола Киришимы и «случайно» уронил на него папку. Из папки, с грацией балерины, выскользнула та самая перчатка — черная, с характерными металлическими вставками, которые Кацуки Бакуго настойчиво модифицировал каждые три месяца. Киришима уставился на перчатку, как на НЛО, приземлившееся посреди обеденного зала. — Э-э, Тодороки? — Киришима поднял предмет, глядя на него с подозрением, достойным детектива из нуарного фильма. — Это же… разве это не Бакуго? Почему она у тебя? Ты что, ходил на его тренировочную базу? В семь утра? Шото остановился, медленно повернулся и посмотрел на Киришиму тем самым взглядом, который обычно заставлял злодеев нервно сглатывать. Он не улыбнулся. Он не пошутил. Он сделал то, что у него получалось лучше всего — изобразил «загадочное спокойствие мастера дзен». — У нас была… синхронизация графиков, — произнес Шото, делая паузу в самых неожиданных местах, словно подчеркивая важность каждого слова. — Бакуго настаивал на личной передаче данных. Некоторые вещи требуют… более тесного контакта, чем просто электронная почта, не находишь? Он сказал это с абсолютно каменным лицом, после чего спокойно забрал перчатку и пошел к своему столу. Кацуки в этот момент стоял в пяти метрах, прислонившись к кофейному автомату. Он наблюдал за этой сценой с таким выражением лица, будто смотрел комедийное шоу, где сценарий писал сумасшедший. Когда Шото проходил мимо, Бакуго едва заметно дернул уголком рта. Это было не «я тебя сейчас взорву», это было «ты переигрываешь, но это чертовски смешно». Киришима застыл, сжимая в руках свои отчеты. В его голове, судя по всему, начали сталкиваться тектонические плиты здравого смысла. — Подождите, — пробормотал Эйджиро, озираясь по сторонам, будто ожидая, что кто-то выскочит из кустов с табличкой «розыгрыш». — Бакуго? Настаивал? На личном контакте? С Тодороки? До восьми утра?! Он посмотрел на Шото. Потом на Кацуки. Бакуго в этот момент, как бы невзначай, потянулся к шее, поправляя воротник, и на долю секунды — ровно на ту, чтобы успеть заметить — обнажилась полоска кожи. Там, чуть ниже линии воротника, виднелся розоватый след, который не был похож на ожог от причуды. Это был след, который оставляет после себя жизнь, полная ночных споров о том, кто будет покупать молоко к завтраку. Кацуки перехватил взгляд Киришимы. Он не стал прикрываться. Напротив, он бросил на Эйджиро короткий, предупреждающий взгляд — такой, какой бросают на человека, который слишком близко подошел к краю пропасти. Но в этом взгляде было нечто большее: легкая, почти невидимая усмешка победителя. Киришима медленно опустился на стул. Его лицо приобрело оттенок, близкий к цвету его причуды в активном состоянии. — О боже, — прошептал он, глядя в никуда. — Они… они что, общаются? Шото, уже сидя за своим столом, незаметно подмигнул Кацуки. Тот ответил коротким кивком. Игра перешла на новый уровень. Теперь дело было не только в подсказках — теперь они наблюдали, как их друзья медленно, но верно теряют остатки своей уверенности в том, что они знают этих двоих. А ведь это было только начало дня. Впереди было совещание, обед и, что самое важное, потенциальная возможность «случайно» оставить в общем доступе какой-нибудь предмет, который окончательно сведет Киришиму с ума. Как сказал бы какой-нибудь мудрец, если бы у него было время на такую ерунду: «Правда — это самая громкая ложь, сказанная шепотом». И пока весь мир продолжал искать ответы в учебниках по геройству, их маленькая, закрытая от всех система работала без сбоев, превращая рутину в искусство манипуляции чувствами тех, кто меньше всего ожидал увидеть Тодороки и Бакуго в одной «команде». Вечер в «Ханако» — заведении, куда геройское агентство заглядывало достаточно часто, чтобы официанты не спрашивали паспорт, но достаточно редко, чтобы не считать это место вторым домом — был пропитан ароматом жареного мяса и приглушенным гулом голосов. Киришима сидел напротив Кацуки, нервно теребя кружку с пивом. Он уже полчаса пытался подобраться к главной теме, но каждый раз, когда он открывал рот, Кацуки одаривал его таким взглядом, что вопрос про «перчатку Тодороки» застревал в горле, как плохо прожаренный стейк. — Бакуго, слушай, — наконец решился Эйджиро, когда уровень пены в кружках заметно понизился. — Мы же друзья, да? Старые товарищи, всё такое. Кацуки, который в этот момент наслаждался своей порцией острого рамена с таким выражением лица, будто совершал священный ритуал, небрежно отодвинул тарелку. — Если ты хочешь денег в долг, Деку вон там за углом, иди проси у него. А если хочешь спросить про ту дурацкую перчатку, то закрой рот, пока я не заставил тебя жевать салфетку. Киришима чуть не поперхнулся пивом. — Да я не про деньги! Просто… чувак, это странно. Вы же раньше общались, только чтобы проверить, кто из вас быстрее сгорит или обледенеет. А теперь — перчатки? У него? С утра? Тодороки даже не помнит, где его собственный шарф большую часть времени! Кацуки медленно поднял взгляд. Его глаза сузились, превращаясь в две узкие полоски, полные иронии. В этот момент он выглядел как кот, которому наконец-то удалось загнать мышь в самый уютный угол квартиры. — И что именно тебя смущает, Тупоголовый? — прошипел Кацуки, подавшись вперед. — То, что у ледяного придурка наконец-то появился доступ к нормальному оборудованию, или то, что ты решил, будто между нами есть какая-то… связь? — Ну, я не знаю! — Киришима понизил голос, озираясь по сторонам, словно они обсуждали государственную измену. — Это выглядело так, будто вы... ну, понимаешь, обсуждали что-то личное. И этот след на шее, о котором все молчат, но который я заметил... Кацуки издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли прежней ярости. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Знаешь, Киришима, иногда мир гораздо скучнее, чем твои теории заговора. Или, наоборот, гораздо сложнее. Ты ищешь знаки там, где есть только рабочая необходимость. Мы профессионалы. Мы обмениваемся ресурсами. Что здесь такого? Он сказал это с такой безупречной небрежностью, что даже самый подозрительный агент спецслужб поверил бы ему на слово. Но внутри Бакуго в этот момент ликовал. Он видел, как Эйджиро мечется между желанием поверить в логичное объяснение и интуицией, которая кричала ему, что здесь происходит что-то совершенно, абсолютно ненормальное. — То есть... вы просто «обмениваетесь ресурсами»? — с сомнением переспросил Киришима, глядя на Кацуки так, будто пытался просканировать его рентгеном. — И между вами нет... ну... ничего «такого»? — Ты задаешь слишком много глупых вопросов для человека, который должен пить пиво, — отрезал Кацуки, хотя в уголках его глаз заплясала опасная искра. — Хочешь знать правду? Тодороки — единственный в этом агентстве, кто достаточно терпелив, чтобы выносить мою работу с детонаторами. Вот и весь секрет. Киришима вздохнул, явно разочарованный отсутствием сенсации, и приложился к кружке. Он не заметил, как в дверях бара показался Шото. Тодороки выглядел как обычно — безупречный, холодный, немного отстраненный. Он медленно направился к их столику. — О, Тодороки! — воскликнул Киришима, махнув рукой. — Мы как раз обсуждали... э-э... рабочие графики. Шото слегка кивнул, его взгляд на долю секунды задержался на Кацуки — так, будто они делили какой-то секретный код, понятный только им двоим. Он опустил руку на спинку стула, рядом с рукой Кацуки. Контакт был коротким, почти случайным, но в тишине бара он прозвучал как удар грома. — Бакуго, — спокойно произнес Шото, глядя не на Киришиму, а прямо в глаза Кацуки. — Ты забыл дома ключи от склада. Я взял их, чтобы не тратить время завтра утром. Он положил ключи на стол. Кацуки потянулся за ними, и их пальцы — нарочно, медленно — переплелись на секунду дольше, чем того требовала вежливость. Киришима замер с открытым ртом. Его мозг, очевидно, пытался перезагрузиться, но системная ошибка была слишком серьезной. Он смотрел на их руки, потом на их лица, и в его глазах медленно загоралось осознание того, что он только что увидел нечто, что навсегда изменит его представление о «геройской дружбе». — Так... — выдохнул Эйджиро, глядя, как Шото невозмутимо садится рядом с Кацуки. — Значит, обмен ресурсами? — Именно, — ответил Кацуки, и его улыбка была такой самодовольной, что Киришима понял: этот вечер будет стоить ему нервного срыва, а их двоим — как минимум еще одного долгого, смешного разговора дома. Киришима сидел, глядя на них с таким выражением лица, будто только что обнаружил, что бетон — это на самом деле застывшая жвачка, а не прочный строительный материал. В его глазах читалось глубокое, почти физическое презрение к собственной наблюдательности. Он переводил взгляд с ключей на столе на их переплетенные — всего секунду назад — пальцы, и обратно на лицо Бакуго, которое сейчас выражало крайнюю степень скуки. — «Обмен ресурсами», значит? — Киришима издал звук, очень похожий на то, как если бы у него внутри порвалась струна. — Знаешь, Бакуго, если бы мне кто-то сказал, что ты начнешь раздавать ключи от своего склада «ледяному принцу», я бы решил, что у того человека солнечный удар. Это просто… возмутительно. Вы двое ведете себя так, будто правила приличия для вас — это рекомендация, которую можно использовать в качестве туалетной бумаги. Шото, который в этот момент с невозмутимостью буддийского монаха потягивал минералку, даже не моргнул. Он медленно поднялся, поправил свою куртку и бросил на Кацуки короткий, практически невидимый взгляд, в котором читалось: «Твой выход, удачи в этом цирке». — У меня еще остались дела по отчетности, — сказал Шото, его голос звучал как хруст наста под ногами в морозное утро. — Киришима, не переусердствуй с алкоголем. Тебе завтра сдавать план тренировок. Он развернулся и ушел, даже не оглянувшись. Его походка была такой же выверенной, как всегда, но Киришима — человек, который привык замечать движение каждой мышцы у противника — заметил, как Шото едва заметно коснулся плеча Кацуки, проходя мимо. Это было движение, которое можно было бы списать на случайность, если бы не тот факт, что оно было абсолютно лишним в узком проходе между столиками. Когда за Шото захлопнулась дверь, Кацуки остался один на один с «жертвой». Теперь начинался настоящий театр одного актера. Кацуки откинулся назад, закинув ногу на ногу, и с максимально раздраженным видом выдохнул облачко пара. — Ну что ты вылупился? — рявкнул он, и этот окрик был настолько привычно-ядовитым, что Киришима на секунду даже расслабился. — Да, он зашел за ключами. Да, мы общаемся. Если у тебя есть что-то еще, кроме тупых догадок, выкладывай, или я пойду домой, потому что у меня завтра тренировка, в отличие от некоторых лентяев, которые только и умеют, что сомневаться в чужой профессиональной этике. — Да нет, ничего, — буркнул Киришима, но его взгляд оставался скептическим. — Просто… вы оба такие странные, когда вместе. Даже когда его здесь нет, ты выглядишь так, будто у тебя во рту застряла конфета, которую ты не хочешь выплевывать, но и глотать тебе лень. Кацуки прищурился. Внутри него кипело злорадство. Ему нужно было убедить Киришиму, что всё, что тот увидел — это лишь скучная рутина, вызванная их странным, почти профессиональным «сотрудничеством». — Ты просто завидуешь, что никто не хочет так часто обсуждать с тобой ключи от склада, — отрезал Бакуго. Он поднялся, швырнул несколько купюр на стол и, напоследок, так пнул ножку стула, что Киришима невольно подпрыгнул. — Не смей приходить ко мне завтра с расспросами, Деку наслушался твоего бреда, мне этого хватило. Кацуки вышел из бара, чувствуя на спине тяжелый, сомневающийся взгляд Киришимы. Он шел по улице, пряча усмешку в воротнике куртки. Театр удался на славу. Он только что продал Киришиме версию «мы просто коллеги, которые вынуждены терпеть друг друга из-за работы», и тот почти купился, если не считать того глубокого недоверия, которое теперь будет грызть его изнутри ближайшую неделю. Ведь именно этого они и добивались. Семя сомнения посеяно, почва удобрена презрением и непониманием, а «главные актеры» уже направлялись домой, чтобы обсудить, насколько глупо выглядел Киришима, пытаясь разгадать уравнение, где все переменные были скрыты за фасадом показной грубости. Жизнь, подумал Кацуки, входя в подъезд, — это не всегда геройство. Иногда это просто возможность доказать всем вокруг, что их догадки — полная чушь, при этом держа правду прямо перед их носом. И, честное слово, это было даже лучше, чем взрывать злодеев. Кацуки ворвался в квартиру с таким видом, будто только что выиграл войну, хотя на самом деле он всего лишь успешно убедил одного очень доверчивого человека, что его брак — это «обмен ключами». Он сбросил ботинки, даже не потрудившись поставить их ровно, и издал рык, который был скорее призывом к признанию его заслуг, чем проявлением агрессии. Шото сидел на диване, окруженный подушками, и читал книгу, содержание которой, судя по его отсутствующему взгляду, интересовало его гораздо меньше, чем грядущая сцена. Увидев Кацуки, он отложил книгу и издал короткий, тихий смешок. Через секунду смешок превратился в настоящий, искренний смех — тот редкий, чистый звук, который Шото позволял себе только тогда, когда никто другой не мог его услышать. — Ты видел его лицо? — спросил Шото, вытирая воображаемую слезу из уголка глаза. — Киришима выглядел так, словно его фундамент только что дали трещину по всем несущим конструкциям. Он буквально пытался найти логическую связь между твоей ненавистью ко всему миру и ключами от склада. Это был шедевр, Кацуки. Ты почти заставил его поверить, что мы — два скучных функционера, которые только и делают, что обсуждают инвентаризацию. Кацуки фыркнул, проходя на кухню и открывая холодильник. Он вытащил банку газировки с таким звуком, будто это была чека гранаты. — Этот идиот до сих пор не может понять, почему я не взорвал его на месте за такие вопросы, — проворчал Бакуго, присаживаясь рядом с Шото на диван. Он тут же расслабился, позволяя себе превратиться в то самое «довольное существо», в которое он превращался только здесь. — Он думает, что я терплю тебя из-за «профессионального уважения». Если бы он знал, что профессиональное уважение — это последнее, что я испытываю, когда ты не можешь поделить со мной одеяло, у него бы случился инфаркт. Шото подвинулся, освобождая место, и Кацуки тут же завалился на него, уткнувшись носом в плечо. — Знаешь, — прошептал Шото, ласково поглаживая Кацуки по волосам, отчего тот невольно прикрыл глаза, — в какой-то момент нам станет скучно играть в эти прятки. Когда-нибудь нам захочется, чтобы все эти люди, которые сейчас ломают голову над нашими «ключами» и «перчатками», просто… знали. Кацуки дернул плечом, но не отстранился. — И что ты предлагаешь? Выйти на площадь и проорать об этом в мегафон? У меня репутация, Тодороки. Я герой, а не ведущий реалити-шоу. Шото усмехнулся, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что Кацуки даже на секунду открыл один глаз. — Не нужно мегафонов, — ответил Шото. — Когда придет время, я просто покажу им свой паспорт. Или твой. Или свидетельство о браке, которое лежит в том ящике стола под кучей квитанций за электричество, которые ты постоянно забываешь оплатить. Я покажу им наше гражданское состояние на весь мир, просто положив документ на стол в агентстве и уйдя пить кофе. Представь их лица. Это будет стоить всех тех лет притворства. Кацуки издал звук, напоминающий смесь подавленного хохота и рычания. — Ты злой, ледяная башка. Я думал, это я у нас плохой парень. — Это называется справедливость, — парировал Шото, прижимаясь щекой к макушке Кацуки. — Мы позволяли им мучиться догадками так долго, что они заслужили финал, от которого у них случится кратковременное помутнение рассудка. Кацуки прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение долгого дня окончательно покидает его тело. В этой комнате, где не было ни фанатов, ни репортеров, ни дотошных друзей, всё казалось простым и понятным. Свидетельство о браке в ящике с квитанциями — это было до нелепости «по-ихнему». — Только если ты оплатишь те квитанции, которые я просрочил, — пробормотал Кацуки уже почти сонно. — Договорились, — тихо ответил Шото. В комнате стало совсем тихо. Казалось, даже воздух вокруг них замер, уважая их маленький, тщательно оберегаемый мир. Завтра они снова выйдут на свет — раздражительные, нелюдимые, холодные и отстраненные. Они снова будут играть в игру «коллег, которые едва выносят друг друга». Но где-то в глубине их сознания, спрятанный среди бытового хлама и забытых счетов, уже ждал своего часа документ, который однажды превратит их «тайный союз» в самый громкий скандал в истории геройской академии. И, судя по всему, они оба ждали этого момента с таким же азартом, с каким обычно ждут начала решающей битвы. Прошла неделя. За это время Киришима успел пережить три стадии отрицания, две стадии гнева и одну — глубокой меланхолии, вызванной тем, что он так и не смог собрать пазл воедино. Кацуки и Шото, в свою очередь, чувствовали себя так, будто они профессиональные фокусники, которые показывают трюк с исчезновением, зная, что в рукаве у них не кролик, а целый оркестр. — Одной цели за раз — это слишком медленный темп, — пробормотал Шото во вторник вечером, когда они сидели на балконе, наблюдая за тем, как городские огни мерцают внизу, словно рассыпанная на черном бархате соль. — Девушки сейчас заняты совместным проектом по анализу рисков в секторе инфраструктуры. Момо и Очако. Они смотрят на работу как на священный Грааль. Кацуки, который лениво выводил узоры на предплечье Шото, усмехнулся. — Идеально. Они помешаны на «эффективности» и «оптимизации». Если мы подбросим им загадку, связанную с теорией вероятностей в стратегии защиты, они закопаются в неё до самой старости. План был до неприличия изящным, как и всё, что они придумывали, когда оставались вдвоем. Суть заключалась не в бытовых мелочах — в конце концов, девушки не стали бы рыться в их грязном белье, — а в профессиональной «ошибке», которая на самом деле была изящным кодом. На следующее утро, во время общего совещания агентства, где обсуждалась новая схема расстановки патрулей, Шото и Кацуки вели себя безупречно холодно. Они сидели в разных концах стола, обмениваясь короткими, сухими комментариями по поводу плана защиты. — Зона 4-Б должна быть закрыта до того, как прибудет подкрепление, — бросил Тодороки, не глядя на Бакуго. — Это создаст «узкое горлышко» в секторе 5, ледяная башка, — отрезал Кацуки, демонстративно изучая свои ногти. — Если мы сдвинем фокус на 5 градусов левее, мы перекроем оба сектора одним маневром. Урарака и Яойрозу, сидевшие рядом с планшетами, синхронно нахмурились. В этот момент Шото пододвинул к Момо свой рабочий планшет, якобы для проверки данных, а Кацуки бросил на стол Урараки распечатку с расчетами векторов взрывной волны. — Оптимизация по методу «двух связанных векторов», — коротко пояснил Шото, глядя в потолок. — Кацуки настаивал на этом расчете еще с прошлой недели. Мы... согласовали его в частном порядке, чтобы не тратить время на общее собрание. Это была идеальная ловушка. Маневр, который они предложили, был стратегически безупречен, но в его основе лежала «формула», которую мог составить только человек, идеально знающий причуду другого. Это была не просто стратегия — это был танец двух сил, льда и огня, математически выверенный до последней капли. Когда совещание закончилось, Момо и Очако остались в зале, склонившись над расчетами. — Ты видишь это? — шепотом спросила Урарака, тыча пальцем в строку вычислений. — Угол падения причуды Бакуго здесь рассчитан так, будто он точно знает, где именно Тодороки создаст ледяную преграду, чтобы отразить удар. Но эти данные... они помечены как «приватный доступ» в их личных профилях. Момо закусила губу, внимательно изучая последовательность цифр. — Это не просто расчеты для миссии, Очако. Это... симметрия. Они идеально дополняют друг друга, даже в тех местах, где обычно возникает погрешность. Это как если бы они уже много лет тренировались как одно целое, не допуская ни одной ошибки в координации. Они обе замолчали, глядя на пустой стол, где сидели герои. На столе осталась лежать ручка Кацуки — та самая, которую он всегда вертел в пальцах, когда нервничал, и которую Шото всегда забирал, когда тот забывал её. В этот момент Шото и Кацуки стояли за дверью в коридоре. Шото прислонился к стене, наблюдая за Кацуки, который с трудом сдерживал довольную ухмылку. — Они уже начали строить графики, — прошептал Шото, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Скоро они поймут, что эти расчеты возможны только в одном случае: если эти двое не просто коллеги, а люди, которые знают движения друг друга лучше, чем свои собственные. — Пусть копаются, — Кацуки притянул Шото за воротник пиджака, заставляя его склониться ниже. — Пусть ищут закономерности в наших числах. Пока они будут заняты теорией, мы будем заняты тем, что нам действительно нравится. Они не стали целоваться — в коридоре могли пройти люди, — но их руки встретились, и Кацуки крепко сжал пальцы Шото. Это было простое, надежное сцепление, которое значило больше, чем любая стратегия. Вечером, когда они выходили из здания агентства, Урарака и Яойрозу смотрели им вслед с таким выражением лиц, в котором смешались восхищение, глубокая озадаченность и та самая искра подозрения, которая была им нужна. План сработал: они не копались в быту, они заставили их уважать их связь как нечто высшее, нечто, что превосходит рамки простого геройства. — Еще две «жертвы» в копилку, — пробормотал Кацуки, когда они сели в машину. — Как думаешь, через сколько дней Момо придет к нам с вопросом о «невозможной координации»? — Думаю, к пятнице она вычислит, что вероятность нашего «просто сотрудничества» стремится к абсолютному нулю, — ответил Шото, заводя двигатель. И они поехали домой, оставляя позади агентство, где два умнейших человека академии уже начали рисовать на доске схемы, которые, как они думали, объяснят им всё. Но в этих схемах не было места для того, что было между Шото и Кацуки — для той самой невидимой нити, которую нельзя было вычислить ни по каким формулам. И это было самое веселое во всей этой истории. Миссия в промышленном секторе была скучной, пока она не перестала ею быть. Обычно такие операции заканчиваются вовремя, сопровождаются заполнением стандартных бланков и возвращением домой к ужину. Но в этот раз что-то пошло не так: злодей оказался не просто сильным, а патологически изобретательным, и обрушил целый ангар металлоконструкций. Кацуки оказался под завалами. Взрыв, который он пытался подавить, детонировал раньше времени, превращая пространство в эпицентр хаоса. Его увезли в госпиталь в бессознательном состоянии. Шото стоял в коридоре больницы, и от его обычного «ледяного» спокойствия не осталось даже молекулы. Он выглядел как человек, который готов заморозить всё здание до абсолютного нуля, если его не пропустят в палату 402. — Уважаемый, — медсестра, чьи нервы явно были сделаны из вольфрама, преградила ему путь, — посещения разрешены только для ближайших родственников. Таков протокол для героев категории «А». Никаких коллег, никаких фанатов, никаких исключений. Шото глубоко вдохнул. В его голове, работающей с холодной четкостью процессора, мгновенно возник план. Он не мог позволить ей увидеть фамилию в паспорте — это вызвало бы взрыв интереса, сравнимый с падением метеорита. Но и уйти он не мог. Он сделал вид, что полез в карман за удостоверением героя, но вместо этого ловко вытащил небольшой прибор для создания локальных помех, который они с Кацуки использовали для скрытных миссий. Один щелчок — и камера наблюдения в коридоре зависла на статичной картинке, а система авторизации на посту медсестры на три секунды «заглючила». — Я не коллега, — сказал Шото, глядя медсестре в глаза своим самым обезоруживающим, «я — сын героя номер один и привык получать свое» взглядом. — Я — человек, который несет ответственность за его восстановление по контракту. А вот мой документ. Он сунул ей в руки паспорт, но при этом мимоходом активировал свою ледяную причуду — ровно настолько, чтобы охладить воздух вокруг поста. Медсестра вздрогнула от резкого перепада температуры, её внимание рассеялось, и пока она пыталась понять, почему у неё вдруг начал иней оседать на очках, Шото уже проскользнул мимо. Он вошел в палату и заблокировал дверь с помощью маленького ледяного замка, который растает через полчаса, не оставив следов. Кацуки лежал на койке, бледный и непривычно тихий. В этот момент Шото забыл про все маски. Он подошел, сел на край койки и осторожно взял его за руку. — Ты, идиот, — прошептал Шото, и в его голосе слышалось столько боли, сколько не поместилось бы ни в один официальный отчет. — Обещал же, что никакой самодеятельности. Кацуки, чьи глаза были закрыты, вдруг дернул пальцами и слабо сжал ладонь Шото. Он не открыл глаз, но его губы слегка дрогнули в подобии усмешки. — Скучно... без меня? — прохрипел Бакуго. Шото не стал играть в «коллег». Он наклонился и коснулся лбом лба Кацуки, просто чтобы почувствовать, что тот жив. Это было не профессионально, это было отчаянно и по-человечески. — Ты здесь останешься еще на пару дней, — сказал Шото, его голос снова стал ровным. — Когда они придут проверять состояние, я уже буду далеко. Я устроил систему так, чтобы в журнале посещений значилось, что я даже не заходил в это крыло. Твой лечащий врач — старый знакомый, я подкупил его... ладно, не подкупил, я просто напомнил ему о долге перед моим отцом. Кацуки приоткрыл один глаз и злобно, но ласково посмотрел на мужа. — Ты жулик, Тодороки. Если кто-то узнает, что ты тут сидел, я тебя взорву. — Никто не узнает, — Шото поправил одеяло на плече Кацуки. — Я продумал всё. Для всех ты просто «герой Бакуго, который восстанавливается в одиночестве». А я — тот, кто через час придет с официальным визитом в составе группы коллег, чтобы пожать тебе руку и уйти через пять минут. Шото поднялся, быстро и почти невесомо коснулся губами лба Кацуки и, прежде чем замок на двери растаял, растворился в тени коридора. Когда через двадцать минут в палату вошли медсестры, они нашли Бакуго мирно спящим. Никто не заметил, что на тумбочке, рядом с медицинскими картами, остался лежать маленький сувенир — брелок, который Шото купил в их самую первую годовщину. Он был спрятан под папкой, так, чтобы только Кацуки мог его достать. Театр продолжался. Для мира Бакуго был героем, одиноким волком, который даже в больнице не нуждался в сочувствии. А для них двоих... ну, у них была тайна, которую даже больничные стены не смогли бы выдать, если они сами не захотят этого. Вечером, когда Шото официально зашел в палату в составе делегации коллег, он даже не посмотрел на Кацуки дольше, чем того требовал этикет. — Поправляйся, Бакуго, — сухо сказал Шото. Кацуки, симулируя усталость, лишь коротко кивнул. — Проваливай, Тодороки. Твой вид мне настроение портит. Все присутствующие в палате переглянулись и согласно закивали. Старый добрый Бакуго — грубый, как наждачная бумага, и такой же невыносимый. Никто и не догадался, что этот грубый рык был единственным способом сказать: «Я люблю тебя, и спасибо, что пришел». А Шото просто вышел в коридор, чувствуя в кармане ключи от их общего дома, и знал: план работает лучше, чем когда-либо. Старатель, ныне пребывавший на заслуженном, но отчаянно скучном отдыхе, имел дурную привычку появляться в жизни сына без предупреждения, словно старая, неисправная пожарная сигнализация, которая срабатывает не тогда, когда нужно, а когда у неё «настроение такое». Он ввалился в квартиру без стука, имея при себе запасной ключ, который Шото — по досадной оплошности — забыл сменить после переезда. Старик ожидал увидеть аскетичную берлогу одинокого героя, заваленную чертежами и пустыми контейнерами из-под лапши. Вместо этого он обнаружил нечто, что заставило его замереть в прихожей с пакетом апельсинов в руках. На диване, в обстановке, которая подозрительно напоминала уют, Кацуки Бакуго — герой номер один, человек, который обычно при встрече со Старателем пытался превратить его физиономию в фарш — лежал, закинув ноги на колени Шото. И, что было совсем уж за гранью понимания, Шото, вместо того чтобы заморозить наглеца, небрежно перебирал волосы Кацуки, лениво что-то обсуждая. — Кацу, — донеслось до ушей ошарашенного Старателя, — если ты снова назовешь это блюдо «сбалансированным завтраком», я подам на развод. Это была просто банка кукурузы, высыпанная в рамен. — Заткнись, принцесса, — прорычал Бакуго, даже не открывая глаз. — Это был «авторский взгляд на кризис продовольствия». Ты вообще должен быть благодарен, что я не заставил тебя это готовить. Старатель моргнул. Один раз. Второй. Его мозг, привыкший к драматическим монологам и битвам с титанами, отчаянно пытался обработать информацию о том, почему «принцесса» применимо к его сыну, и почему «Кацу» звучит как нечто домашнее, почти мурлыкающее. — Шото? — глухо произнес Старатель, роняя пакет с апельсинами. — Что здесь… черт возьми, происходит? Бакуго? Почему он у тебя на коленях? И почему ты называешь его… этим? Шото даже не вздрогнул. Он лишь лениво повернул голову, глядя на отца с тем же выражением, с каким обычно смотрят на приблудного кота, который забрел в неположенное место. — О, отец. Ты пришел. У нас закончился чай, — сказал он буднично, будто обсуждал прогноз погоды. — Ты как раз вовремя, чтобы узнать новости. Мы женаты. Уже пять лет. В квартире повисла тишина, настолько плотная, что её можно было резать лазерным мечом. Старатель открыл рот, но оттуда не вырвалось ни пламени, ни связного предложения. — Пять лет? — наконец выдавил он, глядя на них так, словно они только что признались в похищении инопланетного корабля. — Ну да, — Кацуки наконец соизволил сесть, но не убрал руку с плеча Шото. — Сразу после выпуска расписались. Кстати, старик, если ты еще не заметил — Шото уже давно не Тодороки. В документах он Шото Бакуго. Старая фамилия его только тяготила, как, собственно, и вся ваша семейная драма. Шото слегка кивнул, подтверждая слова мужа, и прислонился к плечу Кацуки, который тут же накрыл его ладонь своей. — Мы не видели смысла сообщать, — добавил Шото тем же спокойным тоном. — Это ведь касается только нас, не так ли? А для мира мы всё еще те самые двое, которые «не ладят». Правда, сейчас это уже стало утомительно, так что, если хочешь, можешь разболтать прессе. Мне всё равно, а Кацу, кажется, даже хочет посмотреть, как ты попытаешься объяснить это общественности без инфаркта. Старатель смотрел на них, и в его глазах читалась смесь глубокого шока и странного, медленно прорастающего осознания. Он вдруг понял, почему они всегда были так эффективны в паре. Почему между ними всегда было это странное, невидимое поле напряжения, которое он принимал за вражду, а оно было… чем-то совсем другим. — Пять лет… — пробормотал он, опускаясь на ближайший стул. — Пять лет я думал, что вы… что вы пытаетесь убить друг друга. — Мы пытались, — Кацуки оскалился, в его глазах блеснуло прежнее хулиганство. — Иногда до сих пор пытаемся. Но это уже совсем другая история, старик. И она точно не для твоих ушей. Так что либо уходи, либо заваривай чай. Только не ворчи, а то я тебя вышвырну в окно. Шото едва заметно улыбнулся, глядя на мужа. Это была та самая домашняя улыбка, которую мир никогда не увидит. Для него этот момент был финальной точкой в их «театре». Тайны больше не было. И, как ни странно, мир не рухнул. Лишь старый герой на пенсии сидел на их кухне, пытаясь осознать, что его сын, чью жизнь он когда-то пытался построить по своим лекалам, выбрал путь куда более странный, ироничный и, если честно, куда более счастливый, чем он мог себе представить. — Чай, отец? — мягко повторил Шото, потягиваясь, как довольный кот. — Или ты пришел сюда, чтобы прочитать лекцию о семейных ценностях? Потому что, честно говоря, «принцесса» и «Кацу» — это всё, что тебе нужно знать о наших ценностях. Старатель закрыл глаза и тяжело вздохнул. Впервые в жизни он не знал, что сказать. И, пожалуй, это было самое правильное состояние для этого вечера. Неделя после визита Старателя прошла в относительном спокойствии — если, конечно, считать спокойствием состояние двух людей, которые перестали играть в прятки с одним-единственным зрителем, но продолжили кормить остальной мир порцией отборной дезинформации. Однако, как известно, Вселенная питает особую, извращенную любовь к иронии. Она не просто любит подбрасывать сюрпризы — она любит делать это в самый неподходящий момент, упаковывая их в самую яркую обертку. Шото забыл свой паспорт и цепочку с кольцом на столе в общем зале агентства, уходя на экстренный вызов. Это была та самая цепочка, которую он — в приступе редкой сентиментальности — снял перед тем, как надеть перчатки для тренировки. И, конечно, паспорт лежал прямо поверх неё, раскрытый на странице с личными данными, где в графе «Семейное положение» гордо значилось «Состоит в браке», а в графе «ФИО» красовалось «Бакуго Шото». Когда Шото осознал пропажу, находясь уже на полпути к месту ЧП, он едва не заморозил асфальт под ногами от досады. Он набрал Кацуки. — Кацу, — голос Шото звучал непривычно быстро, — я идиот. Я оставил это на столе в центре зала. Срочно забери, пока кто-нибудь не решил провести «аналитическое расследование». — Ты серьезно, принцесса?! — прорычал Кацуки в трубку, уже заводя двигатель своего байка. — Я сейчас прилечу туда и устрою такой взрыв, что они забудут, как меня зовут, не то что твою фамилию! Не смей двигаться, я всё улажу. Но, как гласит закон Мёрфи, если что-то может пойти не так, оно пойдет не так, причем с максимальным количеством свидетелей. Когда Кацуки влетел в главный зал агентства, там царила тишина, которую можно было сравнить разве что с предгрозовой. Половина их бывшего класса 1-А — Киришима, который пытался сдержать смех, Урарака, чьи глаза были размером с блюдца, Иида, который перестал дышать, и даже пара сотрудников агентства — стояли полукругом вокруг стола Шото. В центре этого собрания, на самом видном месте, лежал раскрытый паспорт. Золотое кольцо на тонкой цепочке поблескивало в лучах полуденного солнца, словно насмехаясь над всеми годами их «конспирации». Кацуки замер в дверях. Он окинул взглядом застывших коллег, которые переводили взгляд с документа на него, затем на пустой стул Шото, и снова на Кацуки. Иида медленно поднял палец, указывая на строчку в паспорте, и его рот открылся в немом вопросе. Кацуки не стал оправдываться. Он не стал взрывать столы. Он просто медленно достал телефон, набрал номер и включил громкую связь, глядя прямо в глаза ошарашенному Киришиме. — Принцесса, — произнес Кацуки в трубку, и его голос был пропитан такой ядовитой иронией, что у Урараки подкосились ноги. — Конспирация длиною в три года наших отношений и пять лет брака официально закончилась. Поздравляю, мы только что стали главной темой для сплетен на ближайшие десять лет. На том конце трубки повисла пауза, а затем послышался спокойный, почти облегченный вздох Шото. — Наконец-то, — отозвался он. — Надеюсь, хоть кто-то из них догадался заказать нам торт? Кацуки сбросил вызов, подошел к столу, небрежно сгреб паспорт и кольцо в карман, а затем обвел взглядом присутствующих. — Ну что, рты закрыли, отчеты в зубы и по рабочим местам, — прорычал он, и в его голосе больше не было той скрытой ярости, которую они ждали. Теперь там было только раздражающее спокойствие человека, которому, наконец, надоело притворяться. — Если кто-то из вас посмеет спросить «почему?», я заставлю вас пересчитывать все мои снаряды за последние пять лет. Он развернулся и вышел, оставив за собой толпу людей, которые всё ещё пытались переварить тот факт, что за их спинами пять лет длился спектакль, который они даже не удосужились толком посмотреть. Конспирация рухнула, и, честно говоря, для обоих это было самым большим облегчением в их геройской карьере. Ведь теперь можно было не только носить кольца, но и, возможно, наконец-то нормально сходить в кино, не делая вид, что они случайно оказались в одном ряду. Возвращение Шото в агентство напоминало выход рок-звезды на сцену, только вместо оваций его встречал гул, подозрительно похожий на рой разозленных пчел. В зале совещаний стояла атмосфера, которую можно было охарактеризовать как «коллективный психоз на почве неудовлетворенного любопытства». Когда Шото переступил порог, к нему тут же бросились. Киришима выглядел так, будто у него одновременно взорвались все его причуды. Урарака пыталась сохранить лицо, но её пальцы нервно сжимали планшет, а Иида, казалось, был готов выписать Шото штраф за «сокрытие семейного положения, повлекшее за собой моральное истощение коллектива». — Тодороки! Это правда?! — голос Киришимы сорвался на визг. — Пять лет?! Почему?! Как?! Когда будет свадьба? Настоящая, с банкетом, с драками, с кучей народу? Мы же… мы же все были на выпуске! Мы были в одном общежитии! Как вы умудрились провернуть это под носом у Айдзавы?! Вопросы сыпались со всех сторон, превращаясь в звуковую кашу. Шото шел сквозь этот поток, словно ледокол сквозь тонкий лед. Он не произнес ни слова. Он не поправил волосы. Он не сделал даже своего фирменного «холодного» выражения лица — вместо этого он выглядел пугающе спокойным, почти безмятежным. Он молчал, и это молчание было настолько тяжелым, что постепенно вопросы начали иссякать, сменяясь неловким покашливанием. Именно в этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась. Вошел Кацуки. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон по минному полю, но его лицо выражало абсолютное, ледяное спокойствие человека, который больше не видит смысла в маскировке. Шото остановился. Он посмотрел на Кацуки, затем обвел взглядом притихшую толпу и, наконец, заговорил. Его голос был ровным, лишенным всякой эмоциональной окраски, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Кацуки, молчи, — бросил он, даже не обернувшись. Бакуго, который уже было открыл рот, чтобы привычно рявкнуть что-то оскорбительное, внезапно захлопнул его. Он лишь фыркнул, скрестил руки на груди и прислонился к косяку, демонстративно закатив глаза. Это было самое послушное поведение, которое кто-либо когда-либо видел от него, и это само по себе шокировало коллег больше, чем паспорт. — Мы не собираемся устраивать «настоящую» свадьбу, — начал Шото, делая паузу, чтобы каждое слово упало в тишину с весом кирпича. — Пять лет назад у нас не было ни времени, ни желания делить наш день с кем-то, кто считал бы, что мы просто «соревнуемся в том, кто быстрее оформит документы». Наша свадьба была личным делом. Мы не присылали приглашений, потому что это не было представлением для публики. Он сделал шаг вперед, и толпа невольно отступила. — Мы не собираемся давать интервью, — продолжал он, методично разжевывая каждое утверждение. — Мы не будем устраивать банкет, чтобы вы могли обсудить, «подходим ли мы друг другу». И мы не планируем оправдываться за то, что в течение трех лет вы были слишком заняты анализом наших причуд, чтобы заметить, что мы носим одинаковые ключи и едим из одной посуды. Что касается Айдзавы… он знал. И этого достаточно. Шото бросил взгляд на Кацуки. Тот стоял, поджав губы, явно сдерживая желание вставить едкий комментарий, но, судя по всему, он уже привык к тому, что в вопросах «официального разъяснения» Шото справляется лучше, превращая их жизнь в сухую бюрократическую лекцию, от которой хочется сбежать. — Вопросы о «настоящей свадьбе» можете закрыть, — отрезал Шото, и в его голосе прозвучало окончательное «точка». — Если кому-то из вас жизненно необходимо потратить деньги на подарок, купите новый кофейник для нашего офиса. Старый всё равно постоянно протекает, и это единственный бытовой предмет, который действительно влияет на качество нашей работы. Он замолчал. В зале повисла тишина, в которой слышалось только тихое гудение вентиляции. Шото подошел к Кацуки, взял его за руку — прямо на глазах у всех, открыто и буднично — и коротко кивнул в сторону выхода. — Мы уходим. У нас на вечер другие планы, не связанные с обсуждением нашего брачного договора. И они ушли. Просто прошли мимо оторопевших друзей, не оглядываясь. Кацуки на секунду задержался в дверях, окинул зал напоследок таким взглядом, что у Киришимы невольно задрожали коленки, и тихо, но отчетливо произнес: — Пытайтесь переварить это до завтра. А если кто-то еще спросит про банкет, я лично прослежу, чтобы ваша страховка не покрыла ущерб от моих тренировочных взрывов. Когда дверь закрылась, в зале осталось только звенящее осознание того, что эпоха их «тайного» союза закончилась так же, как и началась — с полным игнорированием всех общественных ожиданий. И, если быть честными, в этом было куда больше их истинной натуры, чем в любом шумном банкете. Тишина их квартиры была самым честным звуком на свете. Она была не просто отсутствием шума, а тем самым глубоким, густым спокойствием, которое наступает после того, как последняя фальшивая нота в симфонии наконец-то отзвучала. Кацуки скинул ботинки, даже не потрудившись расшнуровать их, и рухнул на диван, вытянувшись во всю длину. Он выглядел как человек, который только что выиграл битву, но был слишком утомлен, чтобы праздновать. Шото стоял в центре гостиной, глядя на экран своего телефона. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах плясали те самые искры, которые обычно предвещали либо начало катастрофы, либо нечто поистине грандиозное. — Знаешь, Кацу, — негромко произнес Шото, не отрываясь от устройства. — Мне надоело, что они до сих пор думают, будто это был какой-то сложный социальный эксперимент или затянувшаяся шутка. Они будут обсуждать «почему» и «как» еще неделю. Кацуки открыл один глаз, прищурившись. — И что ты предлагаешь, принцесса? Собрать пресс-конференцию и раздать им брошюры с графиками нашей совместной жизни? Шото подошел ближе и сел рядом, накрывая ладонью экран телефона. Он выглядел решительно. — Нет. Мы просто сделаем одну вещь, которая не оставит места для домыслов. Фотография. Одно селфи. Выложим его в сеть. Пусть это будет их единственный источник информации. Кацуки приподнялся на локтях, его губы растянулись в хищной, предвкушающей усмешке. Он понял, к чему клонит Шото. — Ты хочешь добить их окончательно, да? — прорычал он, но в этом рыке было больше одобрения, чем когда-либо. Шото кивнул. Он поднял телефон, подбирая ракурс. Свет вечернего солнца, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал на них мягкими полосами, создавая почти интимную, теплую атмосферу. — Готов? — спросил Шото. Кацуки, который за все годы их брака научился понимать Шото без слов, просто притянул его за воротник футболки ближе. Шото не стал медлить. Он подался вперед и прижался губами к губам Кацуки. Это был поцелуй, лишенный всякой показной нежности, но полный той самой уверенной, неразрывной связи, которая существовала между ними последние пять лет. В то же время Кацуки, действуя с четкостью профессионального героя, поднял свободную руку и прижал её к объективу камеры. Его пальцы были широко расставлены, и на безымянном пальце четко, ярко и вызывающе поблескивало золотое обручальное кольцо — простое, классическое, которое он почти никогда не снимал, даже во время взрывных тренировок. Шото сделал снимок. На фото запечатлелся момент почти осязаемой близости: Шото, чье лицо выражало абсолютное, спокойное обладание, и Кацуки, который, даже целуясь, умудрялся выглядеть как человек, бросающий вызов всему миру. А жест с кольцом на переднем плане превращал эту фотографию из просто «милого селфи» в окончательный, бесповоротный манифест. Это был не вопрос, это был факт. Шото нажал «опубликовать». — Готово, — сказал он, откладывая телефон в сторону. Кацуки издал короткий, довольный смешок, который эхом разнесся по тихой квартире. Он знал, что произойдет в ближайшие минуты. Социальные сети взорвутся, серверы начнут перегреваться, а их друзья — от Ииды до Киришимы — будут лихорадочно пересылать это фото друг другу, не в силах поверить своим глазам. — Интересно, сколько секунд понадобится Деку, чтобы позвонить и начать извиняться за свои догадки? — спросил Кацуки, снова откидываясь на спинку дивана. — Думаю, не больше пяти, — ответил Шото, уютно устраиваясь под боком у мужа. — Но нам теперь всё равно. Телефон на беззвучном режиме, дверь заперта, и у нас в запасе целый вечер тишины. Они сидели в полумраке, слушая, как где-то в недрах телефона, оставленного на столе, начинает вибрировать уведомление за уведомлением. Это был звук рушащегося старого мира и начала их новой, уже официально открытой жизни. И впервые за пять лет им не нужно было ни от кого прятаться. Они были «Шото и Кацуки Бакуго», и этого было более чем достаточно. Следующие несколько часов вошли в историю цифровой эпохи не как «вечер пятницы», а как момент, когда сам Интернет едва не решил, что наступил конец света. Серверы социальных сетей, обычно справляющиеся с потоками данных размером с цунами, в этот раз захлебнулись. Фотография, опубликованная Шото, распространялась с такой скоростью, что алгоритмы начали принимать её за глобальную кибератаку. За первые десять минут пост набрал миллион репостов. За тридцать минут — обрушил новостные порталы. За час — стал предметом обсуждения на всех мировых телеканалах, от новостей геройского вещания до утренних ток-шоу, где ведущие в прямом эфире пытались сохранить остатки профессионального достоинства, пока их челюсти медленно встречались с полом. Интернет превратился в гигантский, хаотичный муравейник. Под постом Шото творилось нечто неописуемое. «ЭТО ЧТО, ГРАФИКА?!» — гласил один из самых популярных комментариев, набравший сотни тысяч лайков. «Я пересматриваю это фото уже час. У Бакуго рука так не двигается, это фотошоп! Это всё диверсия Лиги злодеев!» — писал кто-то, кто явно отказывался принимать реальность, где его кумиры могли быть счастливы друг с другом, а не вечно соревноваться в разрушении городского имущества. Киришима, судя по всему, был в состоянии глубокого шока — его единственный комментарий «ЧТО. ТУТ. ПРОИСХОДИТ.» стал локальным мемом уже через пять минут. Урарака написала что-то вроде «А, ну теперь всё сходится», но этот комментарий потонул в океане визгов, теорий заговора и признаний в любви «новому канону». Мир героев раскололся. Фанаты, которые годами строили баррикады в комментариях под постами Тодороки и Бакуго, теперь стояли посреди пепелища своих теорий. Те, кто верил в их ненависть, лихорадочно искали признаки «насильственного принуждения». Те, кто годами рисовал тайные арты про их скрытую связь, праздновали победу, сравнимую с падением последнего бастиона злодеев. Сам же объект этого цифрового апокалипсиса — квартира в центре города — оставалась островом невозмутимого спокойствия. Кацуки, бросив мимолетный взгляд на экран, который светился, как новогодняя гирлянда от бесконечных уведомлений, просто выключил телефон и бросил его в кучу подушек. — Ну что, — протянул он, наблюдая, как Шото неспешно разливает чай, — Япония в огне. Как думаешь, они уже начали печатать футболки с этим фото? Шото присел рядом, его лицо было освещено мягким светом настольной лампы. В его глазах отражалось абсолютное, спокойное удовлетворение человека, который наконец-то сбросил тяжелый плащ, который носил пять долгих лет. — Несомненно, — ответил он, касаясь пальцами золотого кольца на руке Кацуки. — И, скорее всего, завтра утром у нашего порога будет стоять толпа репортеров с вопросами о «свадебных клятвах». — Пусть стоят, — Кацуки зевнул, окончательно превращаясь в довольного домашнего кота, который не видит смысла в лишних движениях. — Теперь, когда они знают, что я женат на ледяной принцессе, им придется записываться на прием к моему секретарю, который, кстати, скоро уволится от нервного срыва. В эту ночь Япония не спала. Люди искали скрытые смыслы, пересматривали старые интервью, где Бакуго случайно смотрел на Тодороки дольше положенной секунды, и пытались понять, как они могли пропустить самое громкое событие десятилетия, которое всегда было у них перед носом. А в одной тихой квартире, где наконец-то закончилась самая долгая и ироничная партия в прятки, два героя, которым было глубоко плевать на мнение миллионов, просто допивали свой чай. Завтрашний день обещал быть шумным, полным вспышек камер и глупых вопросов, но это было завтра. А сегодня у них была тишина, право на честность и знание того, что правда — это не то, что доказываешь миру, а то, что строишь для себя. И где-то в глубине их уютного, оберегаемого мира, старый паспорт лежал в ящике, теперь не просто как документ, а как напоминание: они выиграли эту партию с сухим счетом. И, как показала практика, быть «женой Бакуго» оказалось куда интереснее, чем просто быть героем номер два. Особенно если твой муж — лучший в мире эксперт по взрывчатке и профессиональный ворчун.