Ночные розы (Сборник драбблов)

Рин родилась с голосом, который заставлял богов плакать. Так говорила её бабушка, когда они сидели у старого очага, и Рин пела колыбельные, глядя на тени, которые плясали на стенах. Голос был её проклятием. Голос был её даром. Голос был тем, что привело демона в её жизнь. Она пела в чайных домах с двенадцати лет. Бабушка умерла, когда Рин исполнилось четырнадцать, и она осталась одна — с голосом, который кормил её, и телом, которое уже заметили мужчины. Она пела о любви, о смерти, о луне, которая видит всё. Она пела, чтобы жить. Она пела, чтобы не слышать собственных мыслей. В пятнадцать Рин стала знаменитостью. Не той, что знают по имени. Той, чей голос знают по звуку. Когда она пела, в чайном доме замолкали даже самые пьяные самураи. Её голос проникал под кожу, заставлял сердца биться чаще, а глаза — наполняться слезами. Она была бесценна. Она была продана. Хозяин чайного дома, старый Масару, называл Рин своей «птичкой». Он не трогал её — она приносила больше денег, когда была не тронутой и чистой. Он ждал. Он всегда ждал, пока цена поднимется. Но он не знал, что цена жизни «птички» уже была оплачена. Другой валютой.

***

Аказа услышал Рин впервые случайно. Он проходил мимо чайного дома, когда его уши — острые, демонические — уловили звук. Высокий, чистый, как вода в горных ручьях. Он остановился. Он не мог не остановиться. Его тело замерло само собой, словно Аказа был марионеткой на ниточках этого голоса. Он вошёл внутрь. Девушка стояла на маленькой сцене, залитая светом масляных ламп. Её глаза были закрыты, губы были приоткрыты, и из них лился звук — такой прекрасный, такой чистый, такой человеческий. Девушка была некрасивой. Худой, бледной, с тёмными кругами под глазами. Но когда она пела, она становилась богиней. Аказа стоял у входа, не двигаясь. Он смотрел на неё, и в его груди — там, где когда-то было сердце — забилось что-то забытое. Боль. Тоска. Желание. Он ненавидел людей. Он презирал их слабость, их короткую жизнь, их пустые мечты. Но голос девушки проникал под кожу, заставлял его древнее, холодное тело отзываться на что-то, что он давно похоронил. Аказа убил хозяина чайного дома той же ночью. Не сразу. Сначала он дал ему посмотреть, как умирают его слуги. Потом — его семья. Потом — его собака, которую он так любил. Масару кричал, молил, ползал на коленях, обещая Аказе всё золото мира. — Мне не нужно твоё золото, — ответил тот, глядя на него сверху вниз. — Мне нужна она. И он указал на Рин, которая стояла в углу, прижимаясь к стене, и не издавала ни звука. — Она твоя, — прохрипел Масару, размазывая слёзы по щекам. — Забери её. Только не убивай меня. Аказа засмеялся — низко, безрадостно. — Слишком поздно. Я уже тебя убил. Ты просто ещё не знаешь об этом. Он перерезал ему горло одним движением когтя и повернулся к Рин. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела на него своими тёмными глазами, и в них не было страха. — Ты не боишься меня, — сказал демон, делая шаг вперёд. — Я боюсь только одного, — ответила Рин, и голос её был тихим, но ровным. — Я боюсь, что перестану петь. Аказа остановился. Он смотрел на девушку, на её худое тело, на её бледное лицо, на её глаза, в которых горела такая же пустота, как в его собственных. — Ты будешь петь для меня, — сказал он, и в голосе его не было просьбы. Только приказ. — Ты будешь петь только для меня. — И что ты сделаешь, если я откажусь? Аказа подошёл к Рин, взял её за подбородок и заставил смотреть в глаза. Его пальцы были холодными, его когти касались её кожи, оставляя едва заметные царапины. — Тогда я сделаю так, что ты закричишь, — сказал он, и в голосе его была угроза. — И твой крик будет слаще любой песни. Но я хочу, чтобы ты пела. Так что ты будешь петь. Рин смотрела на демона. Она видела его глаза — алые, горящие, полные голода. Она видела его руки, испачканные кровью Масару. Она видела его древнюю, холодную душу, которая была такой же пустой, как её собственная. — Хорошо, — согласилась она. — Я буду петь для тебя.

***

Аказа привёз её в свой дом. Не замок, как у Высших лун. Просто дом — старый, деревянный, стоящий на краю обрыва. Из окон открывался вид на бесконечное море, которое ночью сливалось с небом, и казалось, что они парят в пустоте. Акуза посадил Рин в самую большую комнату, с высокими потолками и хорошей акустикой. Там было кресло, в котором он сидел, и табуретка, на которой она пела. — Ты будешь петь каждый вечер. С заката до полуночи. И только для меня. Рин кивнула. Она не спорила. Просто сидела на табуретке, сложив руки на коленях, и ждала. Первый вечер она пела о любви. Голос Рин заполнял комнату, просачивался в щели стен, поднимался к потолку, касался чужой древней, холодной души. Аказа сидел в кресле, закрыв глаза, и слушал. Его дыхание стало ровнее, его плечи расслабились, лицо — обычно жёсткое и жестокое — смягчилось. Она смотрела на него, пока пела, и видела, как тьма внутри того отступает, уступая место чему-то почти человеческому. Рин видела его боль — глубокую, древнюю, скрытую под слоями ненависти и голода. Когда она закончила, Аказа открыл глаза. В них было что-то новое — не голод, не злость. Тоска. — Ещё, — сказал он, и голос его был хриплым. — Пой ещё. Рин пела. Она пела о смерти, о луне, о дожде, который смывает все грехи. Она пела до тех пор, пока её голос не сорвался, пока горло не заболело, пока она не упала с табуретки от истощения. Аказа подошёл к Рин, поднял на руки и уложил на футон. — Ты хорошо пела сегодня, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Завтра ты будешь петь снова. — Я не хочу петь завтра, — прошептала Рин, и в голосе её была усталость. — Будешь, — ответил он, и в голосе его появилась сталь. — Ты будешь петь каждый день. Потому что только когда ты поёшь, я чувствую себя живым. Демон ушёл, оставляя её одну в комнате, залитой лунным светом.

***

Прошло три месяца. Рин пела для Аказы каждый вечер. Она пела, пока её голос не становился хриплым, пока слёзы не текли по щекам, пока она не падала без сил. Он сидел в своём кресле, слушал, и в его глазах горел голод — не физический, другой. Голод по её голосу, по её душе, по её присутствию. В первую ночь он не тронул её. Во вторую — тоже. Но на третью, когда Рин закончила петь и уже собралась лечь спать, Аказа подошёл к ней, взял за руку и притянул к себе. — Ты знаешь, что я хочу тебя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Я знаю, — ответила она, не отводя глаз. — Я всегда знала. Аказа наклонился к Рин, и его губы коснулись её шеи — холодные, сухие, почти безжизненные. Она не отстранилась. Она не закрыла глаза. Смотрела в стену, чувствуя, как его когти скользят по её спине, разрывая тонкую ткань кимоно. — Ты не боишься, — сказал демон, и в его голосе было удивление. — Я уже мертва, ты знаешь это. Я умерла в тот день, когда Масару продал меня. Всё, что осталось, — это голос. И он твой. Аказа засмеялся — тихо, безрадостно, и его дыхание коснулось её кожи. — Тогда я научу тебя снова быть живой, — сказал он, и его руки сжали её плечи так сильно, что кости хрустнули. Он отнёс Рин на футон и навис над ней. Его глаза горели алым, его когти царапали её кожу, оставляя кровавые полосы. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и не сопротивлялась. — Открой глаза, — приказал Аказа. Рин послушалась. Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде была такая древняя, такая глубокая тоска, что её сердце сжалось. — Почему ты не плачешь? — спросил он, и в голосе его была боль. — Почему ты не кричишь? Почему ты не пытаешься сбежать? — Потому что я хочу, чтобы ты взял меня, — сказала Рин, и её голос был ровным, как поверхность мёртвой воды. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Я хочу чувствовать что-то, кроме этой пустоты. Аказа замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты хочешь этого? — переспросил он, и в голосе его не было жестокости. Только вопрос. — Да. Я хочу этого. Он наклонился к ней и поцеловал её — впервые не как хозяин, не как чудовище. Как мужчина, который искал тепло в холодном мире. Его губы были холодными, но её горячими. Они встретились в темноте, и этот поцелуй был не поцелуем насилия. Это был поцелуй отчаяния. Поцелуй двух существ, которые потеряли всё, кроме друг друга. Аказа провёл руками по чужому телу, и каждое прикосновение оставляло горячий след на коже. Его когти царапали её бёдра, живот, грудь, и Рин чувствовала боль, но эта боль была живой. Она была настоящей. Он раздвинул её ноги, и его пальцы скользнули внутрь — медленно, почти невесомо. Рин вздохнула, чувствуя, как её тело отзывается на это прикосновение, как влага собирается между ног, как мир сужается до одной точки внизу живота. — Ты мокрая, — сказал демон, и в голосе его было удивление. — Ты действительно хочешь этого. — Да, — прошептала она, и в голосе была мольба. — Пожалуйста, не останавливайся. Он вошёл в Рин медленно — не грубо, не жестоко. Она чувствовала, как его плоть заполняет её, как дыхание становится хриплым у уха, как руки сжимают бёдра. — Ты моя, — сказал Аказа, начиная двигаться. — Ты всегда была моей. С того момента, как я услышал твой голос. Рин чувствовала его внутри себя — огромного, холодного, но такого живого. Каждый толчок отдавался в её теле волной удовольствия, и она не могла сдержать стона — низкого, гортанного, вырывавшегося из груди против её воли. — Да, — прошептала она, впиваясь ногтями в чужие плечи. — Да, да, да. Он ускорился, и когти впились в её кожу, оставляя кровавые полосы. Она закричала — не от боли, от наслаждения, которое было таким острым, что Рин не могла его вынести. — Ты прекрасна, — сказал Аказа, и в голосе его была такая искренняя, такая глубокая боль, что у неё сжалось сердце. — Ты прекрасна, когда кричишь. Когда поёшь. Когда смотришь на меня. Он кончил внутрь с низким рыком, впиваясь когтями в её бёдра, и Рин чувствовала, как его семя заполняет её, горячее и чужое. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как он пульсирует внутри неё, как его дыхание становится ровным. Он вышел из неё медленно, и она почувствовала, как семя вытекает на футон, смешиваясь с кровью и её влагой. — Хорошо, — Аказа лёг рядом с ней, притягивая к себе. — Ты была хорошей. Рин лежала в его объятиях, чувствуя, как его холодное тело прижимается к её горячему, и в этом контрасте было что-то почти уютное. — Я не хочу, чтобы ты умирала, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты пела. Чтобы ты была рядом. — Я буду рядом, — ответила она, и в голосе была усталость. — Я всегда буду рядом. Рин заснула в чужих объятиях, чувствуя, как его дыхание становится ровным, как его руки сжимают её в объятии, которое было одновременно защитой и клеткой. Но она умирала. Её голос, её дар, её проклятие — он сжигал её изнутри. Каждая ночь, проведённая в пении, укорачивала жизнь Рин на день. Она знала это. Она чувствовала, как её лёгкие наполняются кровью, как горло покрывается язвами, как силы покидают её тело. Она пела для демона. Она пела, пока голос не становился хриплым, пока кашель не разрывал грудь, пока она не падала без сил. Он слушал, и его глаза становились мягче, его дыхание — ровнее, его лицо — почти человеческим. Она любила Аказу. Несмотря на всё. Несмотря на то, что он был чудовищем. Несмотря на то, что он убил хозяина, убил слуг, убил всех, кто стоял между ними. Она любила его за ту минуту, когда он слушал её голос и становился почти человеком.

***

В последнюю ночь Рин не могла петь. Она сидела на табуретке, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но из её горла вырывался только хриплый, болезненный кашель. Кровь выступила на её губах, капая на белое кимоно. Аказа смотрел на неё, и в его глазах был страх — первый страх за сто лет. — Что с тобой? — спросил он, вставая с кресла. — Я умираю, — ответила она, и голос её был тихим, как шёпот ветра. — Я всегда знала, что это случится. Мой голос… он сжигает меня изнутри. — Нет, — Аказа подошёл ближе и взял за руку. — Я не позволю тебе умереть. Я сделаю тебя демоном. Я волью в тебя свою кровь. Ты будешь жить вечно. — Нет, — в её голосе была такая сила, что он замер. — Я не хочу быть демоном. Я хочу умереть человеком. Я хочу умереть, зная, что я была живой. Что я чувствовала. Что я любила. Рин подняла руку и коснулась его лица — холодного, бледного, красивого. — Я любила тебя, — сказала она, и её голос был слабым, но искренним. — Даже ты не убил мою любовь. Аказа сжал её руку так сильно, что хрустнули кости, но Рин не вскрикнула. Она смотрела на него, на его алые глаза, на его бледное лицо, на его дрожащие губы. — Не уходи, — прошептал он, и в голосе его была мольба — первая мольба за сто лет. — Не оставляй меня одного. — Ты не будешь один, — ответила Рин и улыбнулась. — Я буду петь тебе. Каждую ночь. Из-за того предела, куда ты не можешь пойти. Она закрыла глаза. Её дыхание становилось всё тише, всё слабее. Аказа сидел рядом, держа её за руку, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Рин умерла на рассвете. В ту минуту, когда солнце коснулось горизонта, она перестала дышать. Её лицо было спокойным, её губы были приоткрыты, и на них застыла улыбка. Аказа сидел на полу, держа за руку, и чувствовал, как его древняя, холодная душа разрывается на части. Он не плакал. Он не мог плакать. Он просто сидел, глядя на её мёртвое тело, и чувствовал, как тьма смыкается вокруг него. Он держал тело Рин три дня. Он не ел, не пил, не двигался. Он просто сидел и смотрел на неё, на её спокойное лицо, на её закрытые глаза, на её руки, которые когда-то сжимали его. На четвёртый день Акуза сжёг её тело на вершине холма, откуда открывался вид на море. Он стоял на пепелище, глядя на огонь, и чувствовал, как его душа превращается в пепел вместе с ней. Он не убил ни одного человека в тот день. Он не мог. Просто стоял и смотрел на море, пока солнце не село за горизонт. Аказа не ел три месяца. Он умирал от голода, но не мог заставить себя убить человека — потому что каждый человек напоминал ему о ней. Демон слышал голос Рин каждую ночь. Он слышал, как она поёт, как её голос проникает под кожу, как он заполняет пустоту внутри него. И каждую ночь просыпался в холодном поту, чувствуя, что она рядом, что она смотрит на него, что она улыбается. Он ненавидел себя за то, что не умеет умирать. И до сих пор, когда Аказа слышит пение птиц на рассвете, он вспоминает её голос. И ненавидит мир за то, что продолжает существовать без неё.