Ночные розы (Сборник драбблов)

Она не помнила, когда стала товаром. Может быть, в тот день, когда её отец, проигравший в карты всё состояние, привёл дочь в квартал красных фонарей и сказал хозяйке: «Она умеет петь. Она умеет танцевать. Она будет приносить тебе деньги». Может быть, раньше — когда мать умерла, и она поняла, что её единственная ценность — это тело. Она не помнила. Она научилась не помнить. Хозяйка, старая гейша с глазами, которые видели слишком много смертей, дала ей имя Миюки и велела забыть прошлое. Она забыла. Она научилась улыбаться, когда хотелось плакать. Она научилась танцевать, когда хотелось упасть. Она научилась быть красивой и пустой, как кукла. Миюки была содержанкой в самом дорогом доме терпимости в Ёсиваре. Её тело принадлежало богатым купцам, её голос — пьяным самураям, её душа — никому. А потом пришёл он.

***

Он появился зимней ночью, когда снег падал за окнами, но Миюки его не видела — в комнате не было окон, только стены из чёрного дерева и масляные лампы, которые мерцали, как умирающие звёзды. Хозяйка привела его сама. Лично. Это было впервые. Миюки подняла глаза от чайной церемонии, которую готовила для другого клиента, и увидела его. Он был высоким, но неестественно худым, как скелет, обтянутый кожей. Волосы были длинными и растрёпанными, закрывали половину лица. Но из-под них горели глаза — алые, дикие, безумные. Он дрожал. Весь дрожал, как будто ему было холодно, хотя в комнате горел камин. — Это Гютаро, — сказала хозяйка, и её голос был ровным, но в нём слышался страх. — Он будет твоим гостем на эту ночь. И на все последующие. Миюки поклонилась, скрывая дрожь в руках. — Добро пожаловать, господин. Клиент засмеялся. Звук был резким, истеричным, как у ребёнка, который не получил игрушку. Он плюхнулся на футон, не снимая обуви, и уставился на Миюки. — Ты красивая, — сказал Гютаро, и в голосе его была странная смесь похвалы и угрозы. — Я люблю красивых. Но красивые часто лгут. Ты будешь лгать мне? — Нет, господин, — ответила Миюки, и её голос был ровным. — Я никогда не лгу. Он наклонил голову, как любопытная птица, и прищурился. — Докажи. Скажи мне что-то правдивое. О себе. Миюки помедлила. Она смотрела в его безумные глаза и чувствовала, что любая ложь будет стоить ей жизни. Она решила сказать правду. — Я ненавижу свою жизнь, — сказала она тихо. — Я ненавижу, когда меня трогают. Я ненавижу, когда на меня смотрят. Я ненавижу быть красивой, потому что это единственное, что во мне ценят. Гютаро замер. Его дрожь прекратилась. Он смотрел на Миюки, и в его глазах было что-то новое — не безумие, а удивление. — Ты ненавидишь быть красивой? — переспросил он, и в его голосе была детская обида. — А я хочу быть красивым. Я хочу, чтобы меня любили. Но меня не любят. Меня боятся. — Я не боюсь вас, — сказала Миюки, и это была правда. Гютаро подполз к ней по-звериному, на четвереньках, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Он нюхал её. Прямо нюхал, как собака, водя носом по её шее, волосам, плечам. — Ты пахнешь страхом, но не моим. Другим. Старым. Ты боишься их. А меня — нет. Почему? — Потому что вы первый, кто спросил, что я чувствую. Гютаро отстранился, сел на пятки и уставился на неё. В его глазах загорелся странный огонь — не голод, не злость. Любопытство. — Ты будешь моей, — сказал он, и в голосе его была уверенность. — Только моей. Никто не будет трогать тебя. Никто не будет смотреть на тебя. Ты будешь моей игрушкой. — Хорошо. И он взял её в ту ночь.

***

Гютаро был странным любовником. Не потому, что он был демоном. Не потому, что он был жестоким. А потому, что он был ребёнком внутри. Он не знал, что делать с телом Миюки. Он трогал её с неуклюжей жадностью, как мальчик, который нашёл новую игрушку и не понимает, как она работает. Он уложил Миюки на футон и навис сверху, дрожа от возбуждения. Его руки сжимали её плечи, его дыхание было прерывистым, его глаза горели. — Ты красивая, — сказал Гютаро, как заклинание. — Ты очень красивая. Не уходи от меня. Никогда не уходи. — Я не уйду, — ответила Миюки, глядя в безумные глаза клиента. Он рвал на Миюки кимоно, не умея развязать пояс, разрывая тонкий шёлк. Она не сопротивлялась. Она смотрела на его руки — длинные, с острыми когтями, с неестественно тонкими пальцами — и чувствовала, как его страх передаётся ей. — Боишься? — спросил Гютаро, заметив её взгляд. — Нет. Я просто смотрю. Он наклонился и поцеловал её шею — жадно, неумело, почти по-детски. Его губы были горячими, язык был шершавым, как у кошки. Он оставлял на её коже влажные следы, кусал её, пытаясь понять, как это делать правильно. — Ты не плачешь, — сказал он, отстраняясь. — Почему ты не плачешь? Все плачут. — Я привыкла. Он замер, глядя на Миюки с недоумением. — Привыкла к чему? — К тому, что меня не любят. К тому, что меня берут, потому что должны. К тому, что я — вещь. Гютаро смотрел на неё долго, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Настоящую, детскую боль. — Я люблю тебя, — сказал он, и в голосе его была такая искренность, что у Миюки сжалось сердце. — Я люблю тебя. Ты будешь моей. Навсегда. Он вошёл в неё резко, без подготовки, и Миюки закусила губу, чтобы не закричать. Гютаро двигался внутри неё лихорадочно, хаотично, как животное, которое не знает, что делает. Его руки царапали её бёдра, зубы впивались в плечи, оставляя кровавые следы. — Ты моя, — бормотал он, ускоряясь. — Только моя. Никто не посмотрит на тебя. Никто не тронет тебя. Ты — моя. Миюки смотрела в потолок и считала трещины, отделяя сознание от тела. Она чувствовала его тяжесть, его жар, его безумное дыхание у своего уха. Она чувствовала, как чужие когти впиваются в её кожу, как кровь стекает по бёдрам. Гютаро кончил с криком — высоким, истеричным, почти женским. Его тело содрогнулось, и он упал на неё, тяжело дыша. Он лежал на ней, прижимаясь всем телом, и Миюки чувствовала, как его сердце — если у демонов есть сердце — бьётся в унисон с её. — Ты моя, — прошептал он, засыпая. — Только моя. Миюки лежала неподвижно, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Его вес придавливал её к футону, его дыхание было горячим на её шее. — Я ваша, — прошептала она в пустоту. И впервые за многие годы Миюки почувствовала что-то, кроме пустоты. Странное тепло в груди, похожее на надежду. Или на начало конца.

***

Гютаро приходил к Миюки каждую ночь. Он покупал её у хозяйки за мешки золота, которые приносил неизвестно откуда. Хозяйка не задавала вопросов. Она просто принимала деньги и закрывала глаза на то, что Миюки всё чаще ходила в синяках, что её плечи были в царапинах, что её глаза становились пустыми. Но Миюки не была пустой. Она была заполнена демоном. Он был странным, непредсказуемым, опасным. Он мог быть нежным — он обнимал её, засыпая, и шептал: «Ты моя, ты моя, ты моя». Он мог быть жестоким — он бил её, когда злился, когда чувствовал себя отвергнутым, когда ему казалось, что она смотрит на кого-то другого. — Не смотри на них, — кричал Гютаро, тряся её за плечи. — Смотри только на меня! Только на меня! И Миюки смотрела. Она смотрела в его безумные глаза и видела в них не злость, а страх. Страх потерять её. Страх остаться одному. — Я не смотрю ни на кого, — говорила она, касаясь его лица. — Только на тебя. Он успокаивался. Он прижимался к ней, как ребёнок к матери, и засыпал у неё на груди. Она гладила его по голове, чувствуя, как его дыхание становится ровным, как его тело перестаёт дрожать. — Я люблю тебя, — шептал он во сне. — Я знаю, — отвечала она. И это была правда. Миюки не знала, любит ли она его. Она не знала, можно ли любить чудовище, которое бьёт тебя и тут же просит прощения. Но она знала, что он — единственный, кто видел в ней человека. Единственный, кто не хотел её тела — он хотел её всю. И этого было достаточно.

***

Они занимались любовью на шёлковых простынях, на полу, у камина, где огонь отбрасывал тени на стены, делая их похожими на танцующих демонов. Гютаро был разным: иногда неуклюжим и робким, иногда настойчивым и требовательным, иногда — почти нежным. В ночи, когда он был спокоен, он ласкал её медленно, изучая каждую часть её тела, как будто впервые видел женщину. Он целовал плечи, грудь, живот, бёдра. Он касался её языком, и Миюки чувствовала, как её тело отзывается на его прикосновение. — Ты такая тёплая, — говорил он, и в его голосе было удивление. — Такая живая. Я хочу чувствовать тебя. — Ты чувствуешь, — отвечала она, проводя пальцами по его волосам. Гютаро входил в неё медленно, заполняя её собой. Она чувствовала его тепло, его тяжесть, его безумный пульс. Он двигался внутри неё ритмично, почти гипнотически, и она позволяла себе закрыть глаза и просто чувствовать. — Ты моя, — шептал он, ускоряясь. — Только моя. — Я твоя, — отвечала она. Миюки кончала с криком, и её тело сжималось вокруг него, и Гютаро чувствовал это — чувствовал её удовольствие. Он ускорялся, входя в неё глубже, пока не кончал сам, с низким рыком, впиваясь зубами в её плечо. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и она чувствовала, как его дыхание становится ровным, как его руки сжимают её в объятии. — Я люблю тебя, — говорил он, и в голосе его была искренность. — Я знаю, — отвечала она. Но бывали и другие ночи.

***

Тёмные ночи. Гютаро приходил злой, взвинченный, и его глаза горели красным огнём. Он ругался на сестру, на охотников, на весь мир, который не понимал его. Он срывал злость на Миюки. — Ты смотрела на него! — кричал он, тряся её за плечи. — Я видел! Ты смотрела на самурая в коридоре! — Я не смотрела, — отвечала Миюки, хотя от его хватки у неё темнело в глазах. — Врёшь! — орал демон. — Вы все врёте! Все лгут! Я никому не нужен! Никто меня не любит! Он бил её. Не сильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы оставить синяки на руках, на груди, на лице. Он бил её, а потом плакал, и просил прощения, и целовал её разбитые губы. — Прости, — шептал он, прижимаясь к ней. — Прости, прости, прости. Я не хотел. Я не хотел делать тебе больно. — Я знаю, — отвечала она, гладя его по голове. Он брал её после таких сцен — грубо, жестоко, с истеричными криками, вбиваясь в неё, как будто пытаясь выплеснуть всю свою боль. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и ждала, пока всё закончится. Когда он кончал, обнимал её и плакал. — Ты единственная, — шептал он. — Ты единственная, кто не ушла. Не уходи от меня. Пожалуйста. — Я не уйду, — отвечала она. И Миюки не уходила.

***

Но Миюки умирала. Она чувствовала это — каждый день, каждую ночь, каждое его прикосновение приближало её к краю. Её тело изнашивалось от его грубости, её душа — от его безумия. Она теряла вес, её кожа становилась бледной, её глаза — пустыми. Гютаро видел это. Он боялся. — Ты уйдёшь, — говорил он, и в голосе его была детская паника. — Ты уйдёшь, как все. Я останусь один. — Я не уйду, — отвечала она. Но Миюки лгала. Она ушла в ночь, когда снег падал за окнами, и Миюки впервые за много лет увидела его — белый, чистый, холодный. Она стояла на пороге, глядя на снег, и чувствовала, как её тело наполняется холодом. Миюки не убегала от Гютаро. Она просто... уходила. Туда, где нет боли. Туда, где нет страха. Туда, где её не будут бить, а потом целовать разбитые губы. — Миюки, — раздался голос за спиной. Она обернулась. Демон стоял на пороге, дрожащий, бледный, с глазами, полными ужаса. В его руках был её платок — тот, который она забыла в комнате. — Ты уходишь, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Ты уходишь от меня. — Я не ухожу, — ответила Миюки, и в голосе её не было силы. — Я просто... иду. Туда, где тепло. Туда, где меня любят по-настоящему. — Я люблю тебя! — закричал Гютаро, и его крик разнёсся по пустому двору. — Я люблю тебя больше жизни! Ты — единственная, у кого я есть! — Я знаю, — она улыбнулась. — Но мне этого мало. Я хочу быть живой. Не просто существовать. Жить. Миюки шагнула в снег, и он бросился за ней, но она уже упала — на колени, на снег, и её тело стало остывать быстрее, чем он успел добежать. Она умерла на снегу, глядя на небо, на звёзды, на луну, которая светила ярко, как никогда. Гютаро сидел рядом, держа её за руку, и чувствовал, как его мир рушится. Он не плакал. Он не кричал. Он просто сидел на снегу, держа её мёртвое тело, и чувствовал, как его душа превращается в лёд. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему ты ушла? Никто не ответил. Только снег падал с неба, белый и холодный, как её кожа, покрывая её тело, заметая следы её ухода. Гютаро сидел так до утра, пока солнце не взошло и не начало таять снег. И только тогда он встал, взял Миюки на руки и пошёл обратно в дом. Он хранил её тело три дня. Он не ел, не пил, не двигался. Он просто сидел рядом с ней, держал её за руку и ждал, что она проснётся. Но Миюки не проснулась. На четвёртый день Гютаро сжёг её тело на вершине холма, где она никогда не была. И до сих пор, когда он смотрит на снег, он видит её лицо. И ненавидит мир за то, что он продолжает существовать без Миюки. Но иногда, когда он совсем один, он слышит её голос: — Я не уйду. Я всегда буду с тобой. И Гютаро верит. И ждёт. Вечно.