Ночные розы (Сборник драбблов)

Наоми не помнила, когда перестала чувствовать. Может быть, в тот день, когда муж ушёл на войну и не вернулся. Может быть, раньше — когда она стояла у могилы матери и не могла заплакать. Может быть, она никогда не умела чувствовать по-настоящему, только делала вид, что умеет. Она жила одна в маленьком доме у подножия горы. Соседи называли Наоми «вдовой», но она не носила траур. Она просто ходила в чёрном, потому что это был единственный цвет, который не требовал выбора. Чёрный — цвет отсутствия. Он подходил ей. Каждое утро Наоми вставала, ставила чайник, открывала ставни — и смотрела на гору. Каждый вечер она закрывала ставни, зажигала свечу и смотрела на огонь, пока он не угасал. Жизнь Наоми была тихой, пустой, безопасной. Пока он не пришёл.

***

Это случилось зимней ночью, когда снег лежал толстым слоем, и даже звуки замирали в холодном воздухе. Наоми сидела у камина, читая старую книгу, когда услышала стук в дверь. Она открыла. На пороге стоял человек — высокий, широкоплечий, в разорванной одежде. Его лицо было изрезано, руки в крови, в глазах — алая пустота. Он смотрел на неё, и его взгляд был голодным, но не злым. Голодным на что-то, чего она не могла назвать. — Ты можешь войти? — ответила Наоми, отступая в сторону. Незнакомец вошёл. Молча. Без благодарности. Он прошёл к камину и упал на колени, протягивая руки к огню. Наоми увидела его раны — глубокие, с открытой плотью, но они затягивались на глазах, словно их никогда не было. — Ты демон, — сказала она, и голос её был ровным. — Да, — ответил тот, не оборачиваясь. — Я Кайгаку. Я убивал людей. Но сейчас я не могу. Потому что я хочу умереть. — Я не могу тебя убить, — сказала Наоми. — Я не умею убивать. — Я знаю, поэтому я пришёл сюда. Ты пахнешь смертью. Ты знаешь, как она выглядит. Ты — единственная, кто может понять. Наоми подошла ближе и села рядом с ним на пол, глядя на огонь. — Почему ты хочешь умереть? — Потому что я вспомнил, — ответил Кайгаку, и в его голосе была такая боль, что у неё сжалось сердце. — Я вспомнил свою жену. Я вспомнил, как я любил её. Я вспомнил, как я убил её. — Ты убил свою жену? — Да, — он повернулся к собеседнице, и в его глазах блестели слёзы. — Не руками. Душой. Я стал демоном, чтобы спасти её, но я только погубил её. Она умерла, а я остался. Я живу, а она мертва. Наоми смотрела на Кайгаку, и в её груди шевельнулось что-то, что она считала мёртвым. Сострадание. Боль за чужую боль. — Я понимаю. Мой муж умер на войне. Я не знаю, как он умер. Я знаю только, что он не пришёл домой. Каждый вечер я ждала его. И каждый вечер он не приходил. — Ты ждала, — сказал он, и в его голосе было удивление. — Ты ждала человека, который не вернулся. Ты любила его. — Да. Я люблю его до сих пор. Кайгаку повернулся к Наоми. Его глаза — алые, горящие — смотрели на неё с болью и надеждой. — Ты знаешь, что такое потерять. Ты знаешь, что такое ждать. — Знаю. Он протянул руку и коснулся её лица. Пальцы были холодными, но не ледяными. Они были почти тёплыми. — Останься со мной. Просто на эту ночь. Я не хочу быть один. — Я останусь.

***

Кайгаку сидел у камина, глядя на огонь, и говорил о своей жене. О её улыбке, о её смехе, о том, как она пахла — цветами сакуры весной. Он говорил о том, как изменился, когда стал демоном, и как теперь его память искажается, стирая её образ. — Я забываю её лицо, — сказал демон, и в голосе его была паника. — Каждый день я забываю её лицо. Я помню, что она была красивой, но не помню, как она выглядела. Я помню, что я любил её, но не помню, как это чувство — любить. — Я помню лицо моего мужа, — сказала Наоми. — Я вижу его каждую ночь во сне. Он улыбается, зовёт меня, а я не могу пойти к нему. Я не могу умереть, потому что я не хочу умирать. Я хочу жить, чтобы помнить его. — Ты сильнее меня. Ты можешь помнить, а я — нет. — Память — это не сила, — возразила она. — Это проклятие. Я не могу забыть. Я не могу отпустить. Я живу в прошлом. Он повернулся к ней. Его глаза горели. — Тогда мы будем жить в прошлом вместе. Мы будем помнить друг о друге. Мы будем держаться за то, что у нас есть. Даже если это только боль. Кайгаку притянул её к себе и поцеловал. Горячо, почти отчаянно, как человек, который боится, что это в последний раз. Наоми не сопротивлялась. Она ответила на его поцелуй, чувствуя, как его холод и её жар смешиваются воедино, создавая что-то новое. Боль. Надежду. Отчаяние. — Я не хочу тебя терять, — сказал он, когда отстранился. — Ты не потеряешь меня. Я никуда не уйду.

***

Кайгаку раздел её медленно, почти благоговейно. Его пальцы касались каждого сантиметра её кожи, и Наоми чувствовала, как её тело отзывается на его прикосновение — впервые за много лет. — Ты красивая, — сказал он, и в его голосе была искренность. — Ты красивая, как утро после дождя. — Я не красивая, — возразила она. — Я просто женщина, которая забыла, как улыбаться. — Тогда я напомню тебе. Он уложил её на футон и навис над ней. Глаза демона горели алым, но в них не было злобы — только нежность. Он касался её тела с такой осторожностью, будто Наоми могла разбиться. — Ты боишься меня? — Нет, — ответила она. — Ты не страшный. Кайгаку наклонился и поцеловал её шею, спускаясь ниже, к её груди. Его язык касался её сосков, оставляя влажные следы, и Наоми чувствовала, как её тело изгибается навстречу. — Ты дрожишь. — Ты этому причина. Кайгаку провёл пальцами по чужому животу, спускаясь к бёдрам. Его руки были тёплыми, почти горячими — не такими, как у других демонов. Он касался её внутренней стороны бедра, и Наоми почувствовала, как влага собирается между ног. — Ты хочешь меня, — сказал он, и в его голосе было удовлетворение. — Хочу, — прошептала она. Кайгаку вошёл в Наоми медленно, заполняя её собой. Она чувствовала его тяжесть, его жар, его дыхание у своего уха. Он двигался внутри неё ритмично, плавно, как волна, которая накатывает и отступает. — Ты такая тёплая, — сказал он, и в его голосе было удивление. — Такая живая. — Я чувствую, — ответила она, обхватывая его ногами. — Впервые за долгое время я чувствую. Кайгаку ускорился, и его дыхание стало прерывистым. Наоми чувствовала, как его тело напрягается, как его когти впиваются в футон, как он пытается сдержаться. — Не останавливайся, — прошептала она. Демон вошёл глубже, и Наоми закричала — от удовольствия, от боли, от освобождения. Её тело сжалось вокруг него, пульсируя в такт его движениям, и она чувствовала, как волна накрывает её. — Я люблю тебя, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что у неё сжалось сердце. — Люблю. Кайгаку кончил с низким стоном, и она чувствовала, как его семя заполняет её, тёплое и живое. Он упал на неё, тяжело дыша, и Наоми обняла его, чувствуя, как его дыхание становится ровным. — Ты будешь жить, — сказала она, гладя его по голове. — Ты будешь жить, чтобы помнить меня. — Я буду помнить тебя всегда. Они заснули в объятиях друг друга, и впервые за много лет Наоми не видела во сне лицо мужа. Она видела только красное сияние глаз и чувствовала тепло, которое она считала навсегда утраченным.

***

Прошли недели. Кайгаку приходил к Наоми каждую ночь, сидел у камина, говорил о прошлом, о своём доме, о том, как пытается стать человеком. Она слушала, гладила его по волосам, чувствовала, как он становится ей близок, как она привязывается к нему, к его боли, к его странной, почти детской нежности. Они занимались любовью на футоне, на полу, у камина. Кайгаку был нежным, почтительным, боящимся сделать больно. Он изучал тело Наоми, как карту, по которой можно найти дорогу к себе. — Ты пахнешь сакурой, — сказал он однажды, вдыхая её запах. — Моя жена пахла сакурой. Ты — как она. Но ты — лучше. Потому что ты живая. — Я живая, — согласилась она. — И я хочу жить для тебя. Кайгаку улыбнулся. Впервые за долгое время — улыбнулся. И в этой улыбке было что-то почти человеческое. Наоми чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как её тело отзывается на его присутствие, как она с каждым днём становится всё больше зависимой от него. Она любила его. Несмотря на всё. Несмотря на то, что Кайгаку был чудовищем. Несмотря на то, что он убил свою жену. Несмотря на то, что он был демоном. Наоми любила его за ту минуту, когда он смотрел на неё и был почти человеком.

***

Но она знала, что это не может длиться вечно. Наоми чувствовала, как Кайгаку угасает. Как его тело становится всё более хрупким, как его глаза мутнеют, как его дыхание становится прерывистым. — Ты умираешь, — сказала она однажды, когда он лежал у неё на коленях. — Я всегда был мёртвым, — ответил Кайгаку, и в голосе его не было страха. — Я просто не знал этого. До тебя. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — прошептала Наоми, и слёзы потекли по её щекам. — Я не хочу оставаться одна. — Ты не будешь одна, — сказал он, касаясь её лица. — Я буду с тобой. В твоей памяти. В твоём сердце. В твоих снах. Наоми прижалась к нему, чувствуя, как его тело становится холодным, как его дыхание замедляется. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи. — Я никуда не уйду, — возразил Кайгаку. — Я просто перестану существовать. И это нормально. Потому что я любил тебя. Это единственное, что имеет значение. Он закрыл глаза. Его дыхание стало тише, слабее. Наоми чувствовала, как тело Кайгаку становится тяжёлым, как его сердце — если у демонов есть сердце — перестаёт биться. Она сидела рядом, держа его за руку, и не плакала. Она смотрела на чужое лицо — спокойное, почти умиротворённое — и чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Кайгаку умер на рассвете. В ту минуту, когда солнце коснулось горизонта, он перестал дышать. Наоми держала его тело три дня. Она не ела, не пила, не двигалась. Она просто сидела рядом, держа его за руку, и ждала, что он проснётся. Но он не проснулся. На четвёртый день Наоми сожгла тело Кайгаку на вершине холма, откуда открывался вид на гору. Она стояла на пепелище, глядя на огонь, и чувствовала, как её душа превращается в пепел вместе с ним. Она не плакала. Она не кричала. Она просто стояла и смотрела, как дым поднимается к небу, и чувствовала, как мир становится пустым. Она вернулась в свой дом, села у камина и зажгла свечу. Она смотрела на огонь, пока он не угас. И до сих пор, когда Наоми смотрит на пламя свечи, она видит лицо Кайгаку. — Я буду помнить тебя всегда, — шептала она в пустоту. И это — единственное, что осталось у Наоми. Память.