Сквозь холст

Тилл ненавидел Ивана сколько себя помнил. Это не было той благородной, чистой ненавистью, которую описывают в книгах — скорее глухое, непреходящее раздражение, от которого чесались кулаки и сводило зубы. Иван был везде. Он существовал в жизни Тилла как неотвратимый стихийный грех, как назойливый комар, которого невозможно прихлопнуть, потому что этот комар, блять, ростом метр восемьдесят с лишним и вечно смотрящий на тебя своим дебильным, непроницаемым взглядом.А началось всё, как обычно, с родителей.Мать Тилла обладала удивительным талантом: она умела превратить любое достижение сына в ничто, просто упомянув одно-единственное имя.— Тилл, ты опять принес четверку по математике? А вот Ванечка сдал контрольную на высший балл. И вообще, почему ты опять ходишь в этой грязной куртке? Посмотри на Ванечку, всегда такой опрятный, вежливый мальчик, матери помогает...«Ванечка», сука, был идеальным. Ванечка был святым. Тилл готов был блевать каждый раз, когда за семейным ужином всплывало это имя. Самое паршивое, что мать Тилла и Ивана дружили, а значит, уйти от этого сравнения было физически невозможно. Начиная с детского сада, Тилла буквально тыкали носом в чужое совершенство.— Да пошел он нахуй, твой Ванечка, — в сердцах бросил Тилл лет в двенадцать, за что тут же получил подзатыльник.Но хуже всего было то, что сам Иван, казалось, вообще не имел собственного мнения и личных интересов. Он просто выбрал Тилла своей персональной тенью.Они учились в одном классе. Когда Тилл, увлекшись рисованием и забивая блокноты кривыми набросками гитар и черепов, выбил у матери разрешение пойти в художку, Иван материализовался там через неделю. Тилл до сих пор помнил тот день в художественной школе. Он сидел за мольбертом, яростно штрихуя какой-то всратый натюрморт с яблоком, как вдруг за соседний стул уселась эта долговязая бледная фигура.— Ты че тут забыл? — прошипел тогда Тилл, сжимая карандаш так, что грифель хрустнул.Иван лишь мягко, как-то совершенно по-идиотски улыбнулся. Глаза у него были странные — светлые, пустые, смотрящие словно сквозь Тилла, но при этом ловящие каждое его движение.— Тоже решил порисовать. Мама сказала, это полезно для мелкой моторики, — спокойно ответил Иван.— Блять, да тебе лечиться надо, а не моторику развивать, — буркнул Тилл, отворачиваясь.Иван рисовал странно. Его штрихи были идеальными, выверенными, академически правильными, но в них не было ни капли жизни. Тилл же рисовал грязно, эмоционально, рвал бумагу карандашом, психовал, если не получалось. Преподаватели хвалили Ивана за технику, но Тилл видел, что Ивану на это плевать. Иван не смотрел на свои рисунки. Он смотрел на то, как Тилл кусает губы, когда у него не выходит перспектива. Это сумасшедшее, молчаливое преследование доводило Тилла до исступления.Единственное различие между ними началось в старших классах. Иван внезапно увлекся залом. Тилла вся эта спортивная херня не интересовала от слова «совсем» — он предпочитал сидеть в наушниках, перебирать струны старой акустики или торчать на заднем дворе школы с сигаретой. Иван же начал стремительно меняться. Его плечи раздались, под школьной рубашкой стали отчетливо угадываться жесткие мышцы, а рост перевалил за все разумные пределы.Тилл только пренебрежительно фыркал, когда девчонки в коридорах шушукались, глядя на Ивана.— Качалка, блять. Мозги бы себе покачал, — тихо матерился Тилл, проходя мимо.Иван, разумеется, всё слышал. Он всегда всё слышал. Но вместо того, чтобы огрызнуться или полезть в драку, он лишь замедлял шаг, подстраиваясь под рваный темп ходьбы Тилла, и смотрел сверху вниз. Ловил каждый взгляд, каждое злое слово, словно это были драгоценные подарки.Тилл считал Ивана своим главным врагом. Настоящим, заклятым соперником. Он строил планы, как однажды утрет этой идеальной твари нос, как сдаст экзамены лучше, как нарисует картину, которую признают шедевром, чтобы Иван наконец отвязался и признал свое поражение. Тилл строил баррикады, объявлял войну и брызгал ядом.Иван в этой войне не участвовал. Иван в ней жил, наслаждаясь каждым артиллерийским обстрелом со стороны Тилла.Когда пришло время поступать в университет, Тилл вздохнул с облегчением. Он выбрал факультет дизайна в крупном вузе, уверенный, что Иван, с его-то баллами и физической формой, пойдет на какой-нибудь престижный юрфак или международные отношения.В первый день учебы Тилл зашел в лекционную аудиторию, бросил рюкзак на свободное место и застыл. Через две минуты на соседнее сиденье опустилась знакомая черная куртка.— Привет, Тилл, — ровным, бархатистым голосом произнес Иван, укладывая на стол идеальную тетрадь и дорогую ручку.Тилл несколько секунд просто хватал ртом воздух, чувствуя, как внутри закипает первобытная, чистая ярость.— Ты... Ты че, сука, издеваешься надо мной?! — Тилл перешел на шипение, едва сдерживая крик. — Ты какого хуя здесь делаешь? У тебя балл позволял в МГИМО пройти, какого хера ты забыл на дизайне?!— Мне показалось, здесь интересная программа, — Иван даже глаз не зажмурил от этого выпада. Он подпер подбородок ладонью, рассматривая взъерошенного, злого Тилла. — К тому же, здесь учишься ты.От последней фразы Тилла передернуло.— Ты больной, чувак. Реально ебнутый. Отъебись от меня уже, найди себе другую жертву!— Не хочу другую, — мягко ответил Иван.И это было правдой. Тилл не понимал, что у Ивана в голове творился настоящий персональный ад, центром которого был сам Тилл. Ивану было плевать на искусство, на дизайн, на похвалу профессоров и на восторженные вздохи девчонок. Ему нужно было только одно.В детстве, когда им было лет по десять, они как-то раз вместе возвращались из художки. Тилл тогда был в ужасном настроении, его опять сравнили с Иваном. Иван шел рядом, молчаливый и безупречный. Тилл тогда споткнулся, чуть не растянулся в луже, но Иван успел перехватить его за локоть. Жестко, уверенно. Тилл, вместо того чтобы разораться, от неожиданности выдохнул:— О, нихуя себе. Молодец, оперативно. Спасибо.Иван тогда замер. Внутри него словно щелкнул какой-то тумблер. Скупое, брошенное сквозь зубы «молодец» от этого вечно злого, колючего мальчика подействовало на Ивана как самый сильный наркотик. Ему захотелось услышать это еще раз. И еще. И ради этого он готов был ломать свои планы, ходить по пятам, качать свое тело до состояния стального монолита — лишь бы Тилл снова посмотрел на него и признал, что Иван сделал что-то правильно. У Ивана был тяжелый, неизлечимый кинк на похвалу от Тилла. Но Тилл, разумеется, больше его не хвалил. Только материл и проклинал.Университетские будни потекли по старому, накатанному сценарию. Тилл по-прежнему считал Ивана врагом номер один. Иван по-прежнему ходил за ним, собирая крохи внимания. Тилл психовал, если на совместных просмотрах работы Ивана оценивали выше.— Конечно, блять, у него же всё по линеечке, сука, выверено, — ворчал Тилл в курилке, затягиваясь дешевой сигаретой. — Робот хренов. Ни капли души.Иван стоял в паре метров, не обращая внимания на дым, который он терпеть не мог. Он просто смотрел, как окрашиваются румянцем от злости скулы Тилла. Для Ивана эта ненависть была формой любви. Самой искренней, на которую Тилл вообще был способен по отношению к нему.Таймскип — три года спустя.Третий курс университета выжимал из студентов все соки. Тилл осунулся, под глазами залегли глухие синяки, а характер испортился окончательно. Он стал еще более дерганым и агрессивным. Курить он стал в два раза больше, а маты вылетали из его рта быстрее, чем нормальные слова.В тот вечер Тилл задержался в мастерской допоздна. Нужно было доделать макет, который никак не поддавался. Иван, как назло, ушел раньше — его вызвала мать по какому-то срочному делу, и Тилл даже мысленно перекрестился, радуясь паре часов абсолютной свободы от бледного надзирателя.Было уже около одиннадцати вечера, когда Тилл наконец вышел из здания университета. На улице накрапывал мерзкий, холодный осенний дождь. Тилл накинул капюшон, засунул руки в карманы куртки и зашагал в сторону метро через темные переулки — так было быстрее минут на пятнадцать, а спать хотелось просто невыносимо.Он зря выбрал этот путь.В одном из неосвещенных пролетов между глухими стенами старых гаражей дорогу ему преградили трое. Местная шваль, которую Тилл иногда видел возле круглосуточных ларьков. Парни были навеселе, от них за версту несло дешевым пойлом и агрессией.— Опа, глянь, какой художник чешет, — раздался хриплый голос из темноты. — Слышь, пацан, сигаретки не найдется? А если найду?Тилл остановился, внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия, но показывать страх он не собирался. Наоборот, усталость и накопившееся за день раздражение выплеснулись наружу.— Пошли нахуй, — резко ответил Тилл, пытаясь обойти их по дуге. — Нет у меня нихуя для вас.— Ты че такой дерзкий, блять? — самый крупный из троицы, в грязной спортивке, сделал шаг вперед и сильно толкнул Тилла в плечо.Тилл отлетел назад, едва удержавшись на ногах. Рюкзак с подрамником больно врезался в спину.— Совсем ебнулись, суки? — крикнул Тилл, сжимая кулаки. — Руки убрал от меня,шлюховидный гондон, пока я тебе их не переломал!— Ух ты, смотрите, оно еще и лает, — заржал второй, помельче, обходя Тилла со спины. — Слышь, ты, штрих, ты с кем так разговариваешь? На бабки захотел встрять?— Я щас твое лицо встряхну, уебок, — процедил Тилл, тяжело дыша.Он понимал, что силы равны примерно нихуя. Их трое, они крупнее, а он не спал нормально уже дня три. Но гордость и дурной характер не позволяли развернуться и бежать. Тилл замахнулся, пытаясь ударить первым, но парень в спортивке легко увернулся — алкоголь не сильно повредил его рефлексам.В следующую секунду Тилл получил сильный, хлесткий удар в челюсть. В глазах на мгновение потемнело, во рту разлился солоноватый вкус крови. Тилл пошатнулся, капюшон слетел с головы, а дождь тут же намочил растрепанные волосы. Второй задира подсек его под ноги, и Тилл повалился на мокрый, грязный асфальт, больно ударившись коленом.— Ну че, договорился, блять? — вожак подошел ближе, замахиваясь ногой для удара по ребрам. — Сейчас мы тебе, сука, порисуем...Тилл зажмурился, прикрывая голову руками и мысленно проклиная всё на свете — этот дождь, этот университет, эти долбаные гаражи и свою привычку лезть на рожон.Где-то на периферии сознания мелькнула абсурдная, злая мысль: «Иван, сука, где тебя носит, когда ты реально нужен?..»Но удар так и не прилетел.Вместо этого раздался глухой, страшный хруст, сопровождаемый коротким, захлебывающимся воплем. Тилл приоткрыл один глаз и сквозь пелену дождя увидел, как парень в спортивке, который только что собирался его ударить, неестественно заваливается набок.В темноте переулка, прямо под тусклым светом далекого фонаря, стоял силуэт. Высокий, широкоплечий, в насквозь промокшем черном пальто. Капли воды стекали по бледным, почти прозрачным щекам, а в глазах Ивана — а это был именно он — не было вообще ничего человеческого. Полная, звенящая пустота, смешанная с ледяной, убийственной яростью.Иван медленно, с каким-то пугающим изяществом опустил руку, которой только что впечатал вожака лицом в кирпичную стену. На его костяшках уже проступала чужая кровь.— Вы тронули его, — негромко, почти шепотом произнес Иван. Голос его звучал так, будто он констатировал факт о погоде, но от этого тона у Тилла по спине пробежали огромные мурашки.Двое оставшихся задир испуганно переглянулись, растеряв весь свой кураж перед лицом этого внезапно возникшего двухметрового кошмара.— Слышь, мужик, ты че... — начал было мелкий, но договорить не успел.Иван шагнул вперед.