Сквозь холст

Таймскип: два дня спустя Тилл уже привык к этой квартире. К запаху дорогого парфюма, к идеально чист ому полу, к тому, что в холодильнике всегда есть свежая еда, а на подушке — чужой, но уже почти родной аромат. Иван не выпускал его. Каждый раз, когда Тилл порывался встать с дивана или хотя бы выйти на балкон, Иван появлялся рядом с этим своим собачьим взглядом: "Тебе нужно отдыхать. У тебя сотрясение. Ты ещё хромаешь". Тилл злился. Матерился. Но почему-то не уходил. На третью ночь Тилл снова спал в кровати Ивана. Иван лежал рядом — на самом краю, почти на полу, чтобы не занимать много места. Он не спал. Он вообще почти не спал все эти дни. Просто смотрел на Тилла, перебирал его светлые, спутанные волосы, касался кончиками пальцев его плеча, проверяя, не дрожит ли тот во сне. Это был его ритуал. Его наркотик. Тиллу снилось что-то тёмное и липкое. Та самая старая прихожая. Голоса. Чужие руки, которые лезут под одежду. Он пытался крикнуть, но не мог. Он задыхался. Он метался по кровати, сжимая подушку, и из его горла вырывались тихие, жалобные звуки, похожие на скулеж. Иван мгновенно напрягся. Он сел, положил ладонь Тиллу на плечо и заговорил — ровно, глубоко, так, как разговаривают с испуганными животными: — Тилл. Тилл, слышишь меня? Ты в безопасности. Ты не там. Ты здесь. Со мной. В моей квартире. Никто не сделает тебе больно, слышишь? Я здесь. Я рядом. Тилл не просыпался. Он продолжал метаться, и его рука начала шарить по простыне, ища что-то тёплое, что-то живое. Он всегда искал тепло во сне. Подсознательно. Бессознательно. Он обнимал подушку так крепко, что костяшки белели. — Тш-ш-ш, — продолжал Иван, поглаживая его по голове. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты можешь... Он не успел договорить. Тилл резко развернулся, нашарил его рукой, потом второй, и внезапно — всем телом прижался к Ивану. Он обнял его обеими руками за шею, уткнулся носом в ключицу, и его нога сама собой забросилась на бедро Ивана, притягивая его ближе, как огромную живую грелку. Иван застыл. Воздух вылетел из его легких. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой бешеной скоростью, что в ушах зашумело. Он чувствовал каждый сантиметр тела Тилла — его худые, острые плечи, его тёплую кожу через тонкую футболку, его ногу, которая лежала на нём, и его дыхание, горячее и частое, прямо у шеи. Иван не дышал несколько секунд. Его лицо залилось густым, малиновым румянцем, который разлился от щёк до самой шеи. Он приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог. Его правая рука сама собой дернулась ко рту, и он зажал себе рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Это сон. Он просто ищет тепло. Он не понимает, что делает. Но тело Ивана уже начало реагировать. Жёстко. Быстро. Он почувствовал, как кровь приливает к паху, и от этого стало одновременно больно и сладко. Член напрягся, упираясь в бедро Тилла, и Иван закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Нет. Нет, блять. Только не так. Не пока он спит. Не пока он не понимает. Он аккуратно, максимально осторожно, чтобы не разбудить, отодвинул ногу Тилла с себя. Потом перехватил его руки, которые сжимались на его шее, и мягко, почти невесомо, разомкнул их. Тилл что-то простонал во сне, недовольно дернулся, но не проснулся. Иван выскользнул из кровати, как змея. Он стоял у кровати, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат руки и как болезненно пульсирует член в штанах. Он наклонился, коснулся губами лба Тилла — едва, почти воздушно, — и прошептал одними губами: — Прости. Я не могу. Не сейчас. И ушёл в ванную. Он встал под холодный душ, не раздеваясь. Вода хлестала по лицу, по волосам, по груди, но она не могла остудить тот пожар, который разгорался у него внутри. Он упёрся ладонями в кафель, опустил голову и зажмурился, чувствуя, как его тело всё ещё вибрирует от прикосновений Тилла. Если бы он знал, чего я хочу. Если бы он знал, как сильно я хочу просто войти в него и остаться там навсегда. Но я не могу. Я не буду делать это, пока он не скажет сам. Душ шумел минут двадцать. Когда Иван вышел, он был мокрым, в одной мокрой футболке, которая облепила его мышцы, и дрожал от холода и напряжения. Он переоделся в сухое, взял плед и лёг на пол у кровати, на спину, глядя в потолок и слушая ровное дыхание Тилла. Лучше так. Так ему будет спокойнее. Тилл проснулся от шума воды. Он приоткрыл глаза, увидел пустую кровать рядом, прислушался к звукам из ванной и нахмурился. Что-то на границе сна и яви подсказало ему, что произошло что-то странное. Но он был слишком сонным, чтобы разбираться. Он перевернулся на бок, обнял подушку и провалился обратно в сон — без кошмаров, просто в тёплую пустоту. Утром он проснулся от солнечного света. Рядом с ним, на подушке, лежала записка. Аккуратным, каллиграфическим почерком Ивана было написано: «Я ушёл в колледж. Ты вроде уже нормально себя чувствуешь, но всё равно отдыхай. Продукты в холодильнике, можешь себе что-нибудь приготовить. Я вернусь к пяти. Если что-то понадобится — позвони. Пожалуйста, позвони, если что-то будет нужно. Или если просто захочешь услышать мой голос. Даже если скажешь, что я идиот. Всё равно позвони. И.» Тилл перечитал эту записку три раза. Внутри что-то странно сжалось — тепло, уютно, до дрожи в пальцах. Он не привык к такому. К заботе, которая не требовала ничего взамен. К словам «пожалуйста, позвони». — Идиот, — тихо сказал он в пустоту, но на его разбитых губах появилась улыбка. Он взял свой старый телефон, который Иван спас от дождя и засушил, и набрал номер Ивана. Тот ответил после первого же гудка. — Тилл? — голос Ивана был взволнованным, но в нём слышалась едва сдерживаемая радость. — Ты проснулся? Как ты? Колено не болит? Голова не кружится? Я оставил тебе завтрак в микроволновке... — Заткнись, — перебил его Тилл, но без злости. Он помолчал секунду, потом спросил, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, небрежно: — Ты чё в душ ходил на ночь глядя? Я проснулся от шума. Там трубы сломались, или ты решил помыться посреди ночи, как долбаный псих? В трубке повисла тишина. Иван сидел в мастерской, окружённый однокурсниками. В руках у него был карандаш, и он рисовал какой-то эскиз, но на самом деле он просто смотрел в одну точку и переваривал вопрос Тилла. Его щёки мгновенно залились краской. Он покраснел так густо, что уши стали бордовыми, и даже шея пошла пятнами. Он не знал, что ответить. Он открыл рот, закрыл, потом выдавил: — Я... ну... мне было жарко. Просто. Решил освежиться. В мастерской повисла странная, гробовая тишина. Несколько человек, сидевших ближе всех к Ивану, услышали голос в трубке. И увидели, как «идеальный Ванечка», который всегда был холодным и непроницаемым, сейчас пылает как маяк. Одна из девушек, длинноволосая брюнетка, приоткрыла рот и переглянулась с соседкой. Они слышали голос из трубки. И вопросы были слишком... интимными для простого соседа. А парень за соседним столом, Лука, едва сдерживал смех, прикрывая рот ладонью и тряся плечами. Шёпот пошёл по мастерской: — Это Тилл, да? Тот самый, из его параллели? Ох, нихуя себе... — А ты видел, как он покраснел? — шепнула Хёна. — Я никогда не видела, чтобы он краснел. Ни разу за три года. — Господи, он влюблён, как мальчик, — засмеялась её подруга, тоже прикрывая рот. Иван слышал их. Он слышал всё. Но ему было плевать. Он смотрел на свои руки, которые дрожали, и слушал голос Тилла в трубке, который уже говорил что-то другое, и чувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Ладно, чё ты там молчишь? — спросил Тилл, тоже чувствуя неловкость. — Я просто спросил, заебался ты там или нет. Иди уже рисуй, не отвлекайся. — Я... я позвоню тебе на обед, — выдохнул Иван. — Хорошо? Проверю, как ты. — Давай, — буркнул Тилл и сбросил вызов. Он уставился в потолок, чувствуя, как колотится сердце. Он не понимал, что это было. Эта странная, пугающая нежность, которая разливалась в груди каждый раз, когда он слышал голос Ивана. Мне, блять, это нравится? Нет. Не может быть. Он же мой враг. Он же бесил меня всю жизнь. Но... почему он так покраснел? Почему он не ответил? И почему я хочу узнать правду? --- Таймскип: семь часов вечера Иван вышел из колледжа с однокурсниками. Они шли в ближайший бар, чтобы отметить сдачу проекта. Иван не хотел идти. Он хотел домой, к Тиллу. Но Лука с Хеной чуть ли не силком потащили его с собой. — Ты стал слишком замкнутым, Ванечка, — поддела Хёна, хитро улыбаясь. — У тебя кто-то дома есть, да? Тот, кто тебя так ругает? Иван покраснел снова, но промолчал. В баре он пил быстро и без остановки. Два бокала вина, три стопки виски. Он хотел забыться, расслабиться, перестать думать о том, что Тилл спит в его кровати, что его запах остался на подушках, и что он, Иван, хочет его так сильно, что это почти физическая боль. К десяти вечера он был пьян в стельку. Однокурсники пытались его остановить, но он отмахнулся и зачем-то пошёл в круглосуточный магазин. Купил шоколад, ириски, конфетки — всё сладкое, что увидел. И побрёл домой, шатаясь и держа пакет в вытянутой руке, как святыню. Когда он открыл дверь, он увидел Тилла. Тот сидел на диване с ногами, пристроив скетчбук на бедре, и рисовал. Его светлые волосы были растрёпаны, футболка свободно висела на плечах, а на лице застыло сосредоточенное выражение. Он рисовал Ивана. Того Ивана, который целовал его в ту ночь. Он не заметил, как вошёл хозяин квартиры. Иван с трудом снял ботинки, чуть не упав на пол, потом стянул куртку, бросил её на стул и положил пакет со сладостями на кухонный стол.И Тилл наконец заметив его присутствие,сразу услышал шуршание пакета и отложил,то над тем чем он был так сосредоточен.Увидев в пакете его любимые ириски,Тилл сразу скушал одну штучку.А иван был пьян, но его взгляд мгновенно нашёл Тилла. И наткнулся на скетчбук. — Это... это я? — выдавил он хрипло, слегка шатаясь. — Ты... рисуешь меня, Тилл? Тилл резко поднял голову, и его глаза расширились от ужаса. Он швырнул скетчбук в сторону, но было поздно. Иван уже видел. Он видел каждую линию, каждую тень, каждую дрожащую ресницу, которую Тилл так тщательно прорисовывал. — Заткнись! — закричал Тилл, вскакивая и хватая скетчбук. — Не смотри на это, ты, пьяный урод! Это не тебе! Он прижал скетчбук к груди, его лицо горело от стыда и смущения. Он злился на себя, на Ивана, на то, что его застали за этим. — А я думал, ты меня ненавидишь, — улыбнулся Иван, шагнув к нему. — А ты... ты рисуешь меня. Так красиво. Ты нарисовал меня с закрытыми глазами. Почему? — Отвали, — прошипел Тилл, пятясь к стене. — Ты пьяный, ты вообще не соображаешь, что говоришь. Иди проспись, скотина! Иван шагнул ещё раз. Он был выше, шире, и даже в пьяном состоянии он был грациозным и опасным. Но его глаза смотрели на Тилла с такой тёплой, собачьей преданностью, что у Тилла перехватило дыхание. — Тилл, — позвал Иван, останавливаясь в шаге. — Садись. Со мной. Пожалуйста. Тилл замер. Ему хотелось послать его нахуй, убежать, закрыться в спальне. Но ноги сами понесли его к дивану. Он сел на край, всё ещё держа скетчбук на коленях, и уставился в пол. Иван плюхнулся рядом — развалился, почти лёг на спинку дивана, повернув голову к Тиллу. Его глаза были мутными от алкоголя, но в них горел тот самый, жадный огонь. — Ты краси-и-ивый, — протянул он, улыбаясь пьяной, кривоватой улыбкой. — Знаешь? Ты самый красивый человек, которого я видел. И я люблю тебя. Я тебя люблю, Тилл. Тилл застыл. Воздух вылетел из его лёгких. Он смотрел на Ивана и не верил своим ушам. Иван — его враг, его тень, его идеальный «Ванечка» — только что сказал, что любит его. Впервые в жизни. Вслух. Пьяный, но честный. — Ты... ты ебанулся, — хрипло выдавил Тилл. — Ты пьян, ты несешь хуйню. — Я не несу хуйню, — серьёзно ответил Иван, и в его голосе вдруг появилась сталь. — Я люблю тебя. С тех пор, как мне было десять. Я люблю тебя, Тилл. Ты моё всё. Ты мой свет. Ты моя боль. Ты моя жизнь. И я хочу тебя поцеловать. Можно? Можно, Тилл? Тилл открыл рот, чтобы сказать «нет». Но слова не шли. Он просто замер, глядя, как Иван медленно, с какой-то пугающей осторожностью, приближается к нему. Иван не торопился. Он смотрел Тиллу в глаза, задерживаясь на каждом сантиметре, давая ему шанс отстраниться. И Тилл не отстранился. Иван приблизился к его лицу вплотную. Он дышал — горячо, с лёгким запахом вина, — и этот воздух касался губ Тилла, заставляя его сердце биться быстрее. Иван медленно закрыл глаза, и Тилл заметил, как дрожат его ресницы — мелко, часто, как крылья бабочки. Их губы встретились. Это был поцелуй, совершенно не похожий на прошлый. Он был медленным, мягким, нежным до боли. Иван целовал его так, словно боялся сломать. Он касался его губ кончиками, чуть поглаживая, и его дыхание было таким же неровным, как у Тилла. Тилл не выдержал. Он сам приоткрыл губы, впуская язык Ивана, и ответил — так же медленно, так же нежно. Это было похоже на танец. На разговор без слов. На то, что должно было случиться много лет назад. Они целовались долго. Пока у Тилла не закружилась голова от нехватки воздуха, и он не отстранился, тяжело дыша. — Запыхался, — выдохнул он, смущённо отворачиваясь. — Ты... ты слишком долго целуешься, придурок. Иван улыбнулся. В его глазах уже не было пьяного тумана — только ясный, трезвый, горячий огонь. — Тилл, — позвал он, и его голос был хриплым. — Это... это взаимно? Скажи мне. Пожалуйста. Мне нужно знать. Тилл сжал скетчбук в руках, чувствуя, как горят щёки. Он не знал, что ответить. Всё внутри него кричало: «Нет! Он твой враг! Ты должен ненавидеть его!» Но сердце билось иначе. Оно хотело его. Оно хотело Ивана. — Я... я не знаю, — выдохнул Тилл, отводя взгляд и краснея до корней волос. — Но... давай попробуем. Ладно? Только не радуйся раньше времени, понял? Иван замер. Его глаза расширились, и на лице расцвела такая счастливая, почти детская улыбка, что Тиллу стало не по себе. — Можно? — переспросил Иван, не веря своим ушам. — Ты разрешаешь мне целовать тебя? По-настоящему? — Блять, ты идиот, — вздохнул Тилл, запуская руку в свои волосы и начиная трепать их от нервного возбуждения. — Зачем ты спрашиваешь каждый раз? Да, можно. Я же сказал — давай попробуем. Не беси, просто... И он не договорил. Потому что Иван уже притянул его к себе. Но на этот раз Тилл и сам потянулся к нему. Их поцелуй был жарким, голодным, но всё ещё нежным. Рука Ивана легла на талию Тилла, и он вдруг, одним плавным движением, пересадил его к себе на колени. Тилл охнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Он сидел на бёдрах Ивана, чувствуя жар его тела через тонкую ткань футболки, и его руки сами собой обвили шею Ивана. Иван оторвался от его губ и начал целовать его лицо — лоб, скулы, кончик носа, опускаясь всё ниже, к шее, к ключицам. Он оставлял на коже Тилла лёгкие, почти невесомые поцелуи, которые превращались в укусы — аккуратные, волнующие, которые заставляли Тилла вздрагивать и прикусывать губу. — С-стой, — запнувшись, выдавил Тилл, чувствуя, как внутри всё закипает. — Иван, стой, я... Иван оторвался от его ключицы, но не убрал руки. Его глаза смотрели снизу вверх, доверчиво и вопросительно. — Тебе не нравится? — спросил он тихо. — Я могу прекратить. Скажи мне, Тилл. Если тебе больно или страшно, я остановлюсь. Тилл замер. Он смотрел в глаза Ивана и понимал, что не может сказать «нет». Потому что это было бы ложью. Ему нравилось. Ему нравилось ощущать руки Ивана на своей талии, его губы на своей коже, его дыхание на своей шее. Но он не мог сказать «продолжай» — это было слишком стыдно, слишком страшно признавать, что он этого хочет. — Я... — начал он, но слова застряли в горле. Иван улыбнулся. Он понял. Он всё понял по тому, как дрожали руки Тилла, как часто он дышал, как его пальцы сжимали воротник его футболки. — Молодец, — тихо, почти шёпотом сказал Иван, проводя большим пальцем по скуле Тилла. — Милашка. Тилл покраснел так сильно, что, казалось, его лицо загорелось огнём. Он открыл рот, чтобы возмутиться, но Иван уже снова прильнул к его шее. Он начал целовать кожу Тилла мягко, но оставляя засосы. Первый — чуть ниже уха, на том месте, где кожа была самой нежной. Второй — на изгибе шеи, чуть выше ключицы. Иван проводил языком по тому месту, где только что оставил след, — долго, чувственно, заставляя Тилла выдыхать с тихим, дрожащим стоном. Потом он опускался ниже, к следующему участку, и снова кусал, снова лизал, снова оставлял багровый след. Тилл стонал. Он не мог сдержать эти звуки — они вырывались из его горла против воли, тихие, сдавленные, полные напряжения и удовольствия. Его пальцы вцепились в футболку Ивана, сжимая ткань так сильно, что костяшки побелели. Каждый укус, каждое прикосновение языка отдавалось внизу живота жаркой, тянущей болью. Иван двигался всё ниже. Его губы скользили по ключицам, потом спустились к груди — он приподнял футболку Тилла, оголяя бледную, худую кожу, и провёл языком по ложбинке между рёбер. Тилл выгнулся дугой, сжимая бедра вокруг талии Ивана, и его стон стал громче. — Блять, — выдохнул он, закусывая край футболки, чтобы заглушить свой голос. — Иван, блять... Иван поднял голову, смотря на то, что сделал. На теле Тилла теперь была целая гирлянда из засосов — от шеи до самой груди. Багровые, почти синие следы, которые уже начинали набухать и краснеть. Он провёл по ним пальцем, чувствуя, как подушечка касается горячей, влажной кожи, и Тилл вздрагивает от этого прикосновения, словно от удара током. — Ты красивее любого рисунка, — прошептал Иван, глядя на Тилла снизу вверх. Тилл смотрел на него, тяжело дыша через край футболки. Он был красный, возбуждённый, смущённый — но его глаза горели. В них не было страха. Только желание. Только то самое, тёмное, давно подавляемое, которое теперь вырывалось наружу. — Можно? — спросил Иван, и его голос был низким, вибрирующим. Тилл кивнул, не в силах произнести ни слова. И снова зажмурился, когда Иван прильнул к его коже. Он целовал его грудь, живот, спускаясь всё ниже и ниже, пока его губы не коснулись края шорт Тилла. Иван поднял глаза, проверяя реакцию. Тилл дрожал. Его пальцы ослабли, и футболка выпала изо рта, открывая его губы, приоткрытые и влажные. — Иван... — выдохнул он. Иван улыбнулся. Не той пьяной улыбкой, а уверенной и ясной,как и его чувства к Тиллу. Он провёл пальцами по бедру Тилла, массируя кожу, и медленно засунул руку под шорты, начиная круговыми движениями обводить его дырочку. Тилл застонал громко, наклоняясь и утыкаясь носом в плечо Ивана. Его пальцы снова вцепились в воротник, и он начал дышать в шею Ивана, часто, прерывисто, с каждым выдохом касаясь губами его кожи. Мурашки пробежали по всему телу Ивана. Он чувствовал горячее дыхание Тилла у своей шеи, его влажные губы, его пальцы, которые царапали спину. Это было слишком много. Слишком хорошо. Иван вытащил руку из шорт, чувствуя, как его пальцы блестят от смазки. Он открыл тумбочку, взял тюбик и выдавил немного на ладонь, растирая между пальцами. Холодный гель коснулся его кожи, и он снова запустил руку под шорты Тилла. — Тебе холодно? — спросил он, чувствуя, как Тилл вздрагивает от смазки. — Н-нет, — прошептал Тилл, вжимаясь в его плечо. — Просто... продолжай. Иван начал массировать его ягодицу, медленно, круговыми движениями, и Тилл застонал, прикусывая кожу на плече Ивана. Потом его пальцы нашли дырочку, и он начал надавливать, медленно, аккуратно, давая Тиллу привыкнуть. — Можно я вставлю? — спросил он шёпотом, касаясь губами уха Тилла. Тилл промычал что-то, кивая, и вцепился в плечи Ивана. Палец вошёл в него на две фаланги, и Тилл зашипел, кусая Ивана и царапая его спину. — Тихо, тихо, — прошептал Иван, замедляясь. — Я же сказал — медленно. Он начал двигаться, и Тилл постепенно расслабился. Второй палец вошёл сразу на три фаланги, и Тилл резко застонал, выгибаясь. — Будь нежней, — выдавил он, сжимая плечи Ивана. — М-м-м, Тилл, — Иван словно не слышал. Его пальцы двигались в такт дыханию, и он говорил, почти не задумываясь, уткнувшись носом в волосы Тилла. — Тилл, Тилл... ты такой хороший... такой красивый... Великолепен... Третий палец вошёл вместе с ускорением. Тилл закатил глаза, запрокидывая голову, и застонал громко, почти оглушительно. Его тело дрожало, и он чувствовал, что внутри всё натянуто до предела. — Иван... Иван, блять... — простонал он. — Вставь... вставь скорее, я не выдержу... Иван улыбнулся, ощущая, как внутри всё сжимается от голоса Тилла. — А волшебное слово? — спросил он, не останавливаясь. Тилл резко разозлился. Он сжал зубы и сильно укусил Ивана за шею, оставляя кровоточащий след. — Блять, Иван, — прошипел он сквозь стоны. — Вставь в меня, пожалуйста! Скорее, сука! Иван улыбнулся. Он вытащил руку из шорт и показал Тиллу свои блестящие, мокрые пальцы. — Я и не знал, что ты так сильно течёшь, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Смотри, сколько. Тилл покраснел до самой груди и заорал: — ВСТАВЛЯЙ ТЫ БЛЯТЬ УЖЕ! — Любой каприз, — тихо ответил Иван, снимая с него шорты и трусы. Его глаза потемнели, когда он увидел Тилла полностью. Худого, бледного, покрытого засосами и дрожащего от возбуждения. — Тилл, — сказал он серьёзно. — Будет немного больно. Ты готов? Тилл сглотнул. Он знал, что это будет больно. Но он также знал, что это Иван. Тот, кто плакал у его ног. Тот, кто смотрел на него с такой преданностью. Тот, кому он, кажется, начинал доверять. — Да, — прошептал он, и снова положил голову на плечо Ивана, обнимая его за шею и вцепляясь пальцами в его спину. — Делай. Иван взял его на руки, устраивая поудобнее. Его член пульсировал, прижимаясь к бедру Тилла, но он не торопился. Он ждал, пока Тилл полностью успокоится. — Ты уверен? — спросил он ещё раз, касаясь губами его виска. — Да, — выдохнул Тилл. — Я уверен. И тогда Иван начал медленно входить в него. Тилл чувствовал, как его тело растягивается, как боль смешивается с чем-то тёплым и сладким. Он сжимал плечи Ивана, и его пальцы оставляли царапины на бледной коже. Стон застрял в горле, вырываясь наружу вместе с дыханием. — Тш-ш-ш, — шептал Иван, замирая на мгновение, чтобы дать ему привыкнуть. — Я здесь. Я не уйду. Мне хорошо с тобой, Тилл. Тилл открыл глаза и посмотрел на него снизу. На этого человека, который всю жизнь был его тенью, его врагом, его наказанием. И который сейчас держал его так, словно он был самым важным существом во вселенной. — Иван... — прошептал Тилл, чувствуя, как его собственные ресницы становятся влажными. — Ебаный ты... идиот... почему ты не сказал раньше? — Я боялся, — признался Иван, глядя ему в глаза. — Я всегда боялся. Но теперь я не боюсь. Потому что ты здесь. Ты выбрал меня. Тилл зажмурился, чувствуя, как Иван начинает медленно двигаться. Больно. Но приятно. И это было странное, пугающее и вместе с тем правильное чувство. Он уткнулся носом в шею Ивана, вдыхая его запах, и прошептал: — Не останавливайся. Иван не остановился. Он двигался медленно, аккуратно, касаясь каждой клеточки тела Тилла, и каждый его стон, каждое сбитое дыхание заставляли Ивана чувствовать себя живым. А Тилл, вцепившись в его плечи, понимал одну простую вещь. Он больше не хотел убегать. Он хотел остаться. Здесь. С ним. И это был, пожалуй, самый страшный и самый прекрасный момент в его жизни.