Сквозь холст

Тилл стоял, прижавшись лопатками к холодной стене, и не мог остановить дрожь. Перед глазами всё плыло — дорогая гостиная Ивана, кожаный диван, аптечка на журнальном столике, мокрое пальто на полу. И Иван. Бледный, ошарашенный, сидящий на паркете с каплей крови на разбитой губе. — Тилл, — тихо позвал Иван, не двигаясь с места. — Я не трону тебя. Слышишь? Я здесь, но я не подойду. Тилл судорожно сглотнул, все еще не в силах выровнять дыхание. Грудь ходила ходуном, в ушах шумело, а в горле застрял ком, мешающий нормально вдохнуть. — Заткнись, — прохрипел он, но голос сорвался на всхлип. — Просто… блять… заткнись. Иван послушно замолчал. Он остался сидеть на полу, вытянув руки вперед ладонями вверх — жест подчинения, жест капитуляции. Его темные глаза были широко раскрыты, и в них читалась такая искренняя, собачья мольба, что Тилл на мгновение замер. — Я не буду двигаться, — медленно, очень спокойно произнес Иван, хотя его голос дрожал. — Я буду сидеть здесь. Сколько нужно. Ты дыши. Просто дыши, Тилл. Ты в безопасности. «В безопасности», — мысленно передразнил Тилл, истерично усмехаясь самому себе. Он никогда не был в безопасности. Даже здесь, в этой идеальной, пахнущей дорогим парфюмом квартире, даже с этим человеком, который только что спас его от трех ублюдков, а потом чуть не зацеловал до потери пульса... Но Иван не двигался. Он действительно сидел на полу, как верный пес, которому приказали ждать, и не делал попыток приблизиться. Тилл медленно, очень медленно начал приходить в себя. Дрожь немного утихла, дыхание начало выравниваться, хотя сердце всё еще колотилось где-то в горле. — Тилл, — снова позвал Иван через минуту. Его голос был ровным, глубоким, почти гипнотическим. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Можно? Ты только слушай. Не нужно ничего отвечать. Просто слушай. Тилл сглотнул и слабо кивнул. Слова всё равно застревали в горле. — Когда мне было семь, — начал Иван, по-прежнему сидя на полу и не сводя с Тилла преданных, темных глаз, — мама решила, что я должен стать лучшим в классе по математике. Она заставляла меня решать примеры до часу ночи. Если я ошибался, она не кормила меня ужином. Говорила: «Идиот, у всех дети как дети, а ты позоришь нашу фамилию». Я сидел за столом, плакал в тетрадку и переписывал одно и то же упражнение по двадцать раз. Тилл моргнул. Он никогда не слышал от Ивана ничего подобного. Тот всегда казался идеальным, безупречным, вылепленным из пластика «правильным мальчиком». — А потом, — Иван едва заметно улыбнулся, но улыбка вышла кривой и болезненной, — она записала меня на скрипку. И я ненавидел скрипку. Мне было девять, я хотел играть во дворе с пацанами, а вместо этого я стоял у окна и пилил смычком, пока пальцы не начинали кровоточить. А мама стояла за спиной и говорила: «Еще раз. Сначала. Ты можешь лучше». Она всегда говорила «ты можешь лучше». Даже когда я приносил домой пятерки. Даже когда выигрывал олимпиады. «Ты можешь лучше, Ваня». Иван замолчал, опуская взгляд в пол. Его плечи слегка поникли, и в этот момент он казался не двухметровым монстром, который только что раскидал троих здоровых мужиков, а просто уставшим, загнанным в угол ребенком. — И знаешь, что я делал? — продолжил он, поднимая глаза на Тилла. — Я придумывал истории. Пока стоял у окна со скрипкой, я придумывал, что я великий воин, который сражается с драконами. Что я не просто пилю эту долбаную струну, а рублю головы чудовищам. Или что я космонавт, и за окном не двор с грязными подъездами, а звездное небо. Я выдумывал целые миры, Тилл. Чтобы не сойти с ума от того, что я никогда не могу быть достаточно хорошим. Тилл медленно выдохнул. Его руки всё еще дрожали, но теперь уже не так сильно. Он смотрел на Ивана, сидящего на коленях посреди гостиной, и внутри него что-то болезненно сжималось. — А знаешь, почему я пошел в художественную школу? — хрипло спросил Иван, глядя на Тилла снизу вверх. — Потому что мама сказала: «Ты должен быть разносторонним». Но на самом деле я пошел потому, что ты туда пошел. Я увидел, как ты рисуешь. Как ты злишься, как рвешь бумагу, как ругаешься матом, когда у тебя не получается... Ты был живым. Ты был настоящим. Ты не пытался быть идеальным, ты просто... был. И я хотел быть рядом. Просто быть рядом. Тилл сглотнул. В горле пересохло. — Ты и так был рядом, — выдохнул он почти неслышно. — Ты всегда был рядом, дебил. Иван улыбнулся — той самой мягкой, болезненной улыбкой. — Я знаю. Прости. Я знаю, что я был как назойливый комар, как тень, как блядский прилипала. Я просто... — он замолчал, подбирая слова. — Ты был единственным, кто видел меня. Ты ненавидел меня, но ты видел. А все остальные видели только «Ванечку». Идеального, правильного, удобного. А ты видел просто Ваню. И ругался на меня. И это было единственное, что я получал по-настоящему. Тилл почувствовал, как что-то горячее подступает к глазам. Он яростно заморгал, отворачиваясь к стене. — Заткнись, — прошептал он, но в голосе не было злости. — Просто... блять... заткнись, а? Иван замолчал. Он сидел на полу, сложив руки на коленях, и ждал. Терпеливо, как всегда. Прошло еще минут пять, прежде чем Тилл наконец смог сделать шаг от стены. Нога затекла, колено ныло, а челюсть просто гудела. Он прошел обратно к дивану и тяжело опустился на край, стараясь держать спину прямой. — Иди сюда, — буркнул он, не глядя на Ивана. — Только без резких движений, понял? Иван медленно поднялся с пола. Колени его хрустнули — видимо, он действительно просидел так довольно долго. Он подошел к дивану и опустился на корточки рядом с Тиллом, снова оказываясь на уровне его коленей. — Можно я возьму твои руки? — спросил он тихо, глядя снизу вверх. — Только чтобы ты согрелся. Ты дрожишь. Тилл колебался несколько секунд. Но внутри что-то щелкнуло, какая-то крохотная трещина в панцире, которую он так старательно выстраивал годами. Он медленно протянул руки, все еще дрожащие и холодные. Иван взял их так осторожно, словно они были сделаны из стекла. Он приложил ледяные пальцы Тилла к своим щекам, и Тилл почувствовал под ними тепло, пульс, легкую щетину на скулах. — Прости, — выдохнул Иван, глядя на него снизу вверх с такой болью, что у Тилла перехватило дыхание. — Я дурак. Мне не надо было целовать тебя так. Не надо было давить. Я должен был спросить. Я просто... я не смог удержаться, Тилл. Я ждал этого так долго, что мозг отключился. Прости. Прости меня, пожалуйста. И его глаза начали наполняться влагой. Медленно, мучительно. Тилл смотрел, как по бледной щеке Ивана скатывается первая слеза, оставляя мокрый след на коже. Вторая. Третья. — Ты чего? — растерянно выдавил Тилл, глядя на то, как «идеальный Ванечка» плачет у его ног, держа его руки у своих щек. — Ты... ты чего плачешь, блять? — Я думал, я потерял тебя, — прошептал Иван, и голос его сорвался. — Когда ты закричал, когда оттолкнул... я думал, всё. Что ты никогда не захочешь меня видеть. А я не переживу этого, Тилл. Я живу тобой. Я всегда жил только тобой. Тилл смотрел на этого огромного, сильного, только что размазавшего трех здоровяков парня, который сейчас плакал у его ног и держал его руки как величайшую святыню. И внутри что-то перевернулось. Сломалось. Стало на место. — Я не уйду, — тихо сказал Тилл, и сам удивился тому, как ровно звучит его голос. — Ладно? Я просто... у меня есть причины. Не твоя вина. Это не ты. Иван поднял на него заплаканные глаза. Его ресницы были влажными, на щеках блестели дорожки от слез, а губы дрожали. — Ты врешь? — спросил он хрипло. — Нет, дурак, — Тилл дернул рукой, вырывая ладони из хватки Ивана, но потом сам, неуклюже, положил их обратно. — Не вру. Честно. Просто... нельзя так резко, понял? И не надо было лезть целоваться, когда я в шоке. — Я запомню, — серьезно, с какой-то собачьей преданностью кивнул Иван. — Больше никогда не буду без спроса. Честно. Тилл фыркнул, но в этом звуке не было злости. Было что-то другое — почти теплое, почти смешное. — Ты смешной, когда плачешь, — сказал он, отводя взгляд. — Какой-то ты... человек, что ли. А не робот. Иван издал какой-то странный, сдавленный звук — то ли смех, то ли всхлип. Он убрал руки от щек и медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, взял аптечку. — Ты разрешишь мне обработать твои раны? — спросил он, все еще шмыгая носом. — Только руки. И лицо. Я не буду больше ничего делать. Тилл кивнул, чувствуя дикую усталость. Он позволял Ивану осторожно касаться его разбитой челюсти, промакивать ранки на губах, перевязывать ссадины на костяшках, которые он сам разбил об асфальт. Иван работал молча, но его пальцы были такими нежными, что Тилл невольно прикрыл глаза. Боль постепенно уходила. Усталость накатывала волнами. — Спи, — услышал он голос Ивана откуда-то издалека. — Я посижу рядом. Ничего не случится. Тилл хотел возразить, сказать что-то колкое, послать его нахуй, но язык не слушался. Он провалился в сон, сидя на диване, чувствуя, как чужая теплая ладонь лежит поверх его руки — успокаивающе, надежно, без попыток зайти дальше. --- Ночь прошла неспокойно. Иван не спал. Он сидел на полу рядом с диваном, облокотившись спиной о мягкий край, и просто смотрел на Тилла. Смотрел, как тот мечется во сне, как хмурится, как его губы шепчут что-то неразборчивое. И в какой-то момент, когда Тилл застонал и дернулся во сне, Иван не выдержал. Он поднялся, осторожно подхватил худое, легкое тело на руки — Тилл даже не проснулся, только прильнул к теплу инстинктивно, ища защиты. Иван отнес его в спальню, в свою кровать, и аккуратно положил на мягкий матрас. Укрыл одеялом. Тилл что-то пробормотал во сне, поворачиваясь на бок и обнимая подушку так крепко, словно боялся, что ее отнимут. Иван замер, глядя на него сверху. На спутанные светлые волосы на подушке, на бледное лицо с разбитой губой, на похудевшие плечи. Он медленно наклонился, задерживая дыхание, и едва коснулся кончика носа Тилла своим — так нежно, так осторожно, что этот жест был почти невесомым. Потом выпрямился и бесшумно вышел, закрывая дверь. Он не мог лечь с ним в одну кровать. Это было бы неправильно. Это было бы слишком. Он знал, что Тилл может проснуться и снова испугаться. Поэтому Иван пошел в гостиную, бросил на диван плед и устало упал на него лицом в подушку, чувствуя, как накатывает пустота. Но сон не шел. Он лежал и слушал, как тихо в спальне. Прислушивался к дыханию Тилла сквозь стену. И в какой-то момент — около четырех утра — он услышал, что дыхание сбилось. Стало частым, рваным. Тиллу снился кошмар. Иван вскочил, рванул к двери спальни, но на пороге остановился. Он не мог войти без спроса. Он обещал. Он сжал кулаки до хруста, прислонился лбом к дверному косяку и слушал, как Тилл мечется в кровати, как всхлипывает во сне, как зовет кого-то. Снова и снова шепчет: «нет... не надо... убери руки...» — и затихает, сжимая подушку в объятиях. Иван простоял так до самого утра. Ни разу не вошел. --- Тилл проснулся от солнечного света, который бил прямо в глаза. Он поморщился, попытался перевернуться на другой бок и замер. Это была не его кровать. Не его комната. Вокруг пахло чужим — дорогим гелем для душа, свежим бельем, едва уловимым запахом парфюма. Иван. Воспоминания нахлынули резко, но не все сразу. Переулок. Драка. Дождь. Иван... Иван размазывает тех ублюдков по стене. Потом квартира. Поцелуй. И паника. Эта удушающая, липкая паника, когда он снова почувствовал себя тем одиннадцатилетним пацаном, которого зажимают в углу. Тилл резко сел, хватая ртом воздух. Сердце забилось быстро, в груди защипало. Но потом он вспомнил другое. Как Иван сидел на полу. Как плакал. Как держал его руки у своих щек и просил прощения. Как обрабатывал раны так аккуратно, словно боялся разбить. Тилл медленно выдохнул. В груди стало легче. Он поднялся с кровати, чувствуя, что колено болит меньше, а челюсть уже не такая опухшая. За окном стояло утро, в квартире было тихо и пахло... едой? Тилл вышел в коридор и направился на кухню, прихрамывая. И застыл в дверном проеме. Иван стоял у плиты в каком-то смешном фартуке в синюю клетку. Он сосредоточенно помешивал что-то в сковороде, периодически поглядывая на таймер. На столе уже стояли две тарелки, свежевыжатый сок, тосты. Идеальный, мать его, завтрак. — Ты чего? — хрипло выдавил Тилл, опираясь плечом о дверной косяк и едва сдерживая усмешку. — Ебать ты в этом фартуке выглядишь... как домохозяйка из сериала. Иван резко обернулся. В его темных глазах мелькнуло облегчение, потом тревога, потом что-то другое, слишком теплое для их отношений. — Тебе нельзя на ноги, — сказал он с ноткой беспокойства. — Иди в постель, я принесу завтрак. Ты должен отдыхать, у тебя сотрясение, наверное, и вообще... Тилл фыркнул, но внутри что-то странно сжалось от этого тона. Обеспокоенного. Почти нежного. — Сам я, — буркнул он, но почему-то послушно развернулся и пошел обратно в спальню, уже не хромая так сильно. Он забрался под одеяло и сел, прислонившись спиной к изголовью. В груди странно колотилось — от смеха или от чего-то еще? Он не хотел разбираться. Через минуту в дверях появился Иван с подносом: омлет, тосты, сок, даже чашка кофе. Он поставил поднос на кровать и сел на край, внимательно глядя на Тилла. — Ешь, — сказал он негромко. — Тебе нужно восстановить силы. Тилл взял вилку, отломил кусочек омлета и отправил в рот. Вкусно. Слишком вкусно для такого утра. — Че смотришь? — буркнул он, почувствовав на себе сверлящий взгляд Ивана. — Я тебе не экспонат в музее. — Ты красивый, — спокойно ответил Иван. — Когда не злишься. Тилл поперхнулся кофе. — Ты ебнулся, — выдавил он, кашляя. — Я с разбитой рожей, с синяком на пол-лица, я не спал нормально, и я красивый, да? Мать твою, Иван, у тебя с головой точно что-то не так. — Может быть, — безмятежно согласился Иван, продолжая смотреть на него с той же пугающей преданностью. — Но это не меняет фактов. Тилл хотел послать его нахуй, но вдруг спросил: — Ты сам-то поел? Иван замер. Его глаза расширились, и на бледных щеках проступил легкий румянец. Он выглядел так, будто Тилл только что сказал ему что-то невероятно важное. — Ты... ты спрашиваешь, поел ли я? — переспросил он тихо, с каким-то удивлением в голосе. — Ну да, — буркнул Тилл, отводя взгляд и утыкаясь в тарелку. — Ты готовил, наверное, с ночи не ел, будешь тут еще смотреть на меня как на икону. Ебаный ты... идиот. Иван молчал несколько секунд. Потом его голос прозвучал хрипло: — Я не голоден. — А я говорю, иди пожри, — отрезал Тилл, поднимая на него взгляд. — Потому что если ты упадешь в голодный обморок, кто будет мне таскать завтрак? Ты, блять, думаешь, мне нужен труп на кровати? Иван улыбнулся. Так светло, так искренне, что у Тилла на мгновение перехватило дыхание. — Спасибо, — тихо сказал Иван. — Я пойду поем. Он встал, но вместо того чтобы выйти, вдруг наклонился. Медленно. Осторожно. Почти замирая на каждом миллиметре. И, когда их лица оказались в паре сантиметров, он замер, спрашивая взглядом разрешения. Тилл не отодвинулся. Не закричал. Он замер, чувствуя, как внутри все сжимается от странного, пугающего тепла. И, сам не понимая зачем, едва заметно кивнул. Поцелуй был мягким. Нежным. Не тем диким, голодным натиском прошлой ночи, а чем-то совсем другим. Губы Ивана скользнули по его губам легко, почти робко, словно он боялся сломать. Его ладонь легла Тиллу на щеку, большая и теплая, и когда Тилл приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, он увидел кое-что, отчего воздух застрял в груди. Ресницы Ивана дрожали. Мелко, часто, как крылья испуганной птицы. Он волновался. Он, блять, волновался так сильно, что у него дрожали ресницы, пока он целовал Тилла с этой пугающей нежностью. И в этом было что-то... настоящее. Слишком настоящее. Иван отстранился, и в его глазах плескалась целая вселенная — надежда, страх, желание, что-то темное и светлое одновременно. Он смотрел на Тилла так, будто тот держал его сердце в руках. — Я... — начал Иван, но Тилл перебил его: — Иди уже ешь, — хрипло выдавил он, чувствуя, как гулко бьется сердце в груди. — Мне подумать надо. Иван мягко кивнул, коснулся пальцами его волос и вышел, оставляя дверь приоткрытой. Тилл остался сидеть в кровати с остывающим кофе, чувствуя, как горит лицо, как дрожат руки и как внутри разливается что-то совершенно незнакомое. Он смотрел на закрытую дверь и не понимал, что это было. Неужели ему... понравилось? Мысль была дикой. Пугающей. Но где-то в глубине души она пустила крохотный росток. Иван вышел на кухню, но есть не стал. Он просто стоял у стола, прижимая ладонь к губам, и чувствовал, как внутри все дрожит от счастья. Тилл не оттолкнул его. Тилл разрешил. Тилл спросил, поел ли он. Это было начало. Или конец? Иван не знал. Но он был готов ждать столько, сколько потребуется. --- Тилл не выходил из комнаты еще полчаса. Он сидел, обняв подушку, и смотрел в одну точку. В голове смешалось всё — прошлая ночь, утренний поцелуй, дрожащие ресницы Ивана, этот дурацкий фартук, его голос, когда он сказал: «Ты красивый»... В груди колотилось. И это не было похоже на страх. — Заебись, — прошептал Тилл в тишину. — Просто заебись. Но улыбка, которая тронула его разбитые губы, была настоящей. --- В коридоре послышались осторожные шаги. Иван снова стоял под дверью. Не входя. — Тилл? — тихо позвал он. — Можно войти? Тилл откашлялся, стараясь придать голосу обычную злость: — Заходи уже, чего стоишь. Дверь приоткрылась, и Иван просунул голову. Его глаза всё еще блестели от невыплаканных слез, но на губах застыла робкая улыбка. — Я подумал... может, ты захочешь поговорить? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу. — Ну, или просто чтобы я посидел рядом. Без всего. Просто рядом. Тилл посмотрел на него. На этого огромного, сильного, опасного парня, который сейчас стоял перед ним как нашкодивший щенок, готовый в любой момент отступить. И внутри что-то окончательно сломалось. Или, наоборот, встало на место. — Иди сюда, — буркнул Тилл, хлопая ладонью по кровати рядом с собой. — Но если ты опять начнешь плакать, я тебя вышвырну в окно. Понял? Иван шагнул вперед, и на его бледном лице расцвела такая счастливая улыбка, что Тилл невольно отвел взгляд, чтобы не видеть этого сияния. Но он чувствовал, как кровать прогнулась под чужим весом, как теплое плечо Ивана коснулось его плеча. — Спасибо, — тихо сказал Иван. — За что? — За то, что ты есть, — просто ответил Иван, закрывая глаза. Тилл хотел сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он отвернулся к окну, но его рука сама собой легла поверх руки Ивана. Легко. Почти незаметно. За окном вставало солнце, разгоняя ночные тучи. В комнате было тепло, и Тилл впервые за долгое время чувствовал себя... в безопасности. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что это за чувство в груди. Не знал, сможет ли когда-нибудь доверять по-настоящему. Но в этот момент, сидя рядом с Иваном на чужой кровати, слушая его ровное дыхание, он понял одну вещь. Он не хотел, чтобы Иван уходил. И это пугало его больше, чем любые кошмары.