The pass

Я ненавижу спорт. Нет, серьёзно. Не просто не люблю, я ненавижу его с той животной неприязнью, с которой нормальные люди ненавидят утренние будильники, застрявшую в зубах попкорновую шелуху и людей, которые жуют с открытым ртом. Я ненавижу запах искусственной травы, которая всегда пахнет дешёвым пластиком и чьими-то мечтами, раздавленными на газоне. Ненавижу крики тренеров, которые звучат как дикие звери, потерявшие детёныша. Ненавижу мужиков в обтягивающих майках с номерами, которые бегают за одним дурацким мячом, как будто от этого зависит судьба цивилизации. Я ненавижу, когда по телевизору орут комментаторы с такими голосами, будто их щиплют за яйца каждые пять секунд. Я ненавижу, что на каждом углу в кампусе висят плакаты с одинаково напряжёнными лицами спортсменов, и мне кажется, что они смотрят на меня с укором: «А ты что сделала для Брайара?». Но больше всего я ненавижу то, что стою сейчас на пороге аудитории номер 404, сжимая в руках блокнот, который пропитан кофейным запахом так сильно, что его можно есть, и чувствую, как внутри меня закипает праведный гнев. Я здесь не по своей воле. Я здесь из-за того, что три недели назад проспала регистрацию на «Современное искусство и медиа». На минуту, не больше. Я переключала сериалы, надеясь найти хоть что-то стоящее, а когда вернулась на сайт университета, курс уже заполнился. Свободным остался только один факультатив. «Спортивная журналистика — практика». Я тогда застонала так громко, что соседи по комнате постучали в стену. Я думала, что это будет скучный теоретический курс, где мы пишем пресс-релизы и учимся брать интервью у второразрядных тренеров. Но нет. Оказалось, что это практический интенсив, где каждый студент должен прикрепиться к реальному спортсмену из команды Брайара, брать у него интервью, писать аналитические материалы и главное посещать все матчи. — Доброе утро, — раздаётся голос преподавателя, мистера Харриса. Это мужчина лет пятидесяти, с седыми усами и микрофоном на лацкане пиджака. Он говорит так, как будто обращается к двенадцатилеткам: слишком громко и с противной бодростью. Я сажусь на последний ряд. Надеюсь, что меня не заметят. Надеюсь, что мистер Харрис решит, что я ошиблась аудиторией, и выгонит меня. — Сегодня у нас особый гость, — продолжает он, и в его голосе появляются нотки торжественности. — Вы все знаете его лицо. Он лицо нашего университета. Квотербек команды Брайар, душа кампуса и просто легенда нашей спортивной жизни Бо Максвелл. Я закатываю глаза. Бо Максвелл. Конечно. Потому что если я и должна была случайно узнать чьё-то имя из мира спорта, то это будет человек, чей постер висит в моей кофейне прямо над кофемашиной. Каждый день я вижу его улыбку. Каждый день я делаю латте для девочек из младших курсов, которые приходят в «Грин Бин» специально, чтобы посидеть там, где «может оказаться Бо». Он для них как рок-звезда, только вместо гитары у него мяч. И я его ненавижу. Ну, не его лично. Я не знаю его лично. Я ненавижу то, что он символизирует мир, где люди с накачанными плечами и хорошей улыбкой получают всё, а те, кто не умеет правильно бросать мяч, остаются у разбитого корыта с дипломом журналиста и стаканчиком кофе, который они наливают этим мускулистым идиотам. Дверь открывается. Он входит. Бо Максвелл высокий. Очень высокий. Настолько, что я, сидя на последнем ряду, всё равно вижу, как его макушка возвышается над головами остальных студентов. Он широкоплечий, не неестественно, как у бодибилдеров, а по-спортивному, с лёгкой сутулостью, которая выдаёт человека, привыкшего носить на себе тяжесть игры. Его волосы тёмные, чуть кудрявые, коротко стриженные, но небрежные, как будто он провёл рукой, выходя из душа. На щеках лёгкая щетина, небритость, которая смотрится не неряшливо, а как-то… по-мужски. У него челюсть, которой можно вскрывать консервные банки, и глаза тёмно-карие, почти чёрные, с такими длинными ресницами, что я невольно думаю: «Боже, зачем этому парню ресницы модели?» И у него есть улыбка. Я уже сто раз видела эту улыбку на постерах. Но здесь, вживую, она работает по-другому. Она не просто растягивает его губы, она делает что-то с его лицом, сглаживает суровость челюсти, добавляет тепла в глаза. Он улыбается так, будто только что зашёл в комнату, где все его старые друзья, и ему искренне рады. Я ненавижу эту улыбку. Потому что она работает даже на мне, хотя я сижу в углу аудитории и мысленно посылаю ему проклятия. Мистер Харрис представляет его, и аудитория взрывается аплодисментами. Некоторые студенты встают. Я слышу, как девочка спереди шепчет подруге: «Он даже лучше, чем в инстаграме». А он проходит к кафедре, на ходу поправляя рукав спортивной кофты, и его взгляд скользит по рядам. Он явно привык к вниманию. Он ищет глазами лица, считывает реакцию, как опытный игрок читает защиту. И вдруг наш взгляды встречаются. Я знаю это. Я вижу, как он на секунду замирает. Его брови слегка приподнимаются. Он узнаёт меня. И я тоже его узнаю. Потому что три дня назад Бо Максвелл заходил в мою кофейню. ——— «Грин Бин» — моё убежище. Маленькая кофейня от кампуса, со старой вывеской, скрипучими стульями и одним единственным кондиционером, который работает только тогда, когда ему позволит настроение. Пахнет здесь кофейной гущей, сиропами и молоком, но я люблю этот запах больше, чем любые духи. Я работаю здесь уже год. Я умею делать латте с рисунком на пенке, самый вкусный фильтр и тот самый зелёный чай с мёдом, который пьёт профессор литературы, когда у него бессонница. Я люблю эту работу, потому что здесь я не Лили Грант из факультета журналистики. Здесь я просто Лили, которая может нахамить клиенту, если он ведёт себя как мудак, и её не отчислят за это. Три дня назад была среда. Час пик. Очередь из студентов, которые пришли за утренней дозой кофеина перед парами. Я работала на автомате, отбивая заказы, наливая молоко, улыбаясь через силу, потому что у меня болела голова, а с утра кто-то сжёг тостер, и вонь стояла такая, что хотелось сбежать. И тут я услышала голос. — Один латте с овсяным молоком, без сиропа, второй капучино с двойной карамелью. Голос был низкий, чуть хрипловатый, и звучал так, будто его владелец привык командовать. Я подняла глаза. И увидела Бо Максвелла. Без формы, в обычной кофте с капюшоном и джинсах. Рядом с ним стоял Дин Ди Лаурентис, я знала его, потому что он тоже постоянно зависал у нас. И оба они выглядели так, будто только что вылезли из ледяной воды: волосы мокрые, щёки красные. Обычные парни. Не звёзды. Но Бо посмотрел на меня, и я увидела в его глазах тот самый взгляд, к которому он привык. Он посмотрел на меня как на очередную девушку, которая сейчас заулыбается, захихикает и сделает его заказ вне очереди. Я закатала глаза и сказала: — Оплата на кассе. Ожидание пять минут. Его брови удивлённо поднялись. Дин фыркнул, пряча улыбку. — Ты меня узнаёшь? — спросил Бо, наклоняясь к стойке, как будто хотел рассмотреть меня поближе. Я взяла его стаканчик, написала маркером «овсяный» и ответила, не поднимая глаз: — Я узнаю каждого, кто пьёт овсяное молоко. Это редкое заболевание. Лечится переходом на обычное. Дин громко заржал. Бо посмотрел на меня с любопытством, как будто я была не просто бариста, а какая-то загадка. — Ого, — сказал он. — А я думал, мы ладим. — Мы ладим, пока ты платишь, — ответила я, наливая молоко в его латте. — Дальше нет. Я протянула ему напиток. Он взял его, но не ушёл. Он стоял, смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд кожей. — Ты опасна, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Мне нравится. Я закатила глаза и пошла обслуживать следующего клиента. Но я видела, как он улыбался, выходя из кофейни. И как Дин хлопнул его по плечу, что-то сказав. И я поняла, что этот парень не привык к тому, чтобы его отшивали. И что он, кажется, решил, что это интересно. ——— — А теперь я хочу представить вам нашего специального гостя, который будет помогать нам на практике, — продолжает мистер Харрис, но я уже не слушаю его. Потому что Бо Максвелл, который только что стоял у кафедры, вдруг отрывается от своих заметок и начинает идти по ряду. К моему ряду. Он проходит мимо пустых мест, мимо девочек, которые не дышат, когда он проходит рядом, и останавливается прямо возле меня. — Это место свободно? — спрашивает он, указывая на стул. Я смотрю на него в упор. — Здесь ещё тридцать пустых мест. — Я люблю сидеть у окна, — отвечает он с самой невинной улыбкой, которую я когда-либо видела. — Тогда сядь у окна. — Это место тоже у окна. Он садится, не дожидаясь ответа. И я чувствую, как его плечо почти касается моего. Как пахнет от него мятой и ещё чем-то свежим, возможно, гелем для душа. Он наклоняется к моему уху, и его голос становится тише, почти интимным: — Привет, мой кошмар. Теперь ты официально должна меня слушаться на парах. Как тебе такое? Я краснею. Я ненавижу, что краснею. Я чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам, и понимаю, что он видит это. Я поворачиваю голову и шепчу сквозь зубы: — В кофейне я тебя обслужу. Здесь я тебя похороню в интервью. Договорились? Он ухмыляется. И его глаза загораются таким азартом, будто я только что бросила вызов чему-то, что он давно ждал. — Договорились, — шепчет он. — Я люблю сложности. Мистер Харрис начинает лекцию. Но я не слушаю. Я слышу только своё сердце, которое бьётся слишком быстро, и голос внутри меня, который орёт: «Ты влипла, Лили. Ты влипла по-крупному». ——— Первое занятие длится два часа. Бо рассказывает о своей карьере, о своих тренировках, о том, как он готовится к матчам. Голос у него ровный и уверенный, без пафоса, я бы даже сказала, что он говорит как человек, который устал быть звездой и хочет, чтобы его воспринимали как обычного парня. Но это на публике. Когда он садится обратно на своё место, его поведение меняется. Он больше не говорит на всю аудиторию. Он обращается ко мне лично. — Ты будешь моим журналистом, — говорит он, разглядывая мой блокнот, где я ничего не записала. — Мистер Харрис распределил нас по парам. Я с тобой. — Это шантаж, — отвечаю я. — Это логика. Ты работаешь с кофе, я — с мячом. Нам есть чему поучиться друг у друга. — Я не хочу учиться. — А ты попробуй, — он улыбается, и его улыбка настолько искренняя, что я на секунду забываю, как дышать. — Я не кусаюсь. — А я кусаюсь, — отвечаю я. — И моя статья о тебе будет такой, что ты пожалеешь, что вообще пришёл на эту практику. Он смотрит на меня так, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни. — Ты интереснее, чем все мои интервью за последний год, — говорит он. — Это будет весело. Я выдыхаю, закрываю блокнот и смотрю ему прямо в глаза. — Бо Максвелл, я не знаю, что ты привык получать всё, что хочешь, одним движением бровей. Но со мной это не пройдёт. Я тебя не боюсь, и твоя улыбка на меня не действует. Так что давай договоримся: я делаю вид, что беру у тебя интервью, ты делаешь вид, что терпишь меня. И через семестр мы расходимся и делаем вид, что не знали друг друга. Идёт? Он смотрит на меня долго. Так долго, что я уже начинаю думать, что он обиделся или просто не понял. Но потом он медленно улыбается, наклоняется ко мне и говорит: — Идёт. Но учти, Лили Грант, я всегда играю до конца. Если уж я решил, что хочу что-то, то я это получаю. И его голос звучит так, будто он говорит не о журналистике. Я отворачиваюсь. Но внутри у меня предчувствие, плохое или хорошее я еще не решила. Но я знаю одно: этот парень не отстанет, и кажется я совсем не против.