The pass

Бо

— Ты серьёзно притащил меня на стадион в семь утра?  Голос Лили звучит так, будто её заставили смотреть марафон мыльных опер на повторе. Я смотрю на неё через плечо и вижу, как она кутается в свою чёрную кожаную куртку, держит в руках стаканчик кофе и смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложил ей прыгнуть с тарзанки без страховки. — Привыкай, Грант, — говорю я, открывая ключом-картой боковую калитку стадиона. — Для тебя теперь в спортивной журналистике матчи начинаются рано, интервью ещё раньше, а репортажи всегда внезапно. Если хочешь получить материал, ты должна дышать тем же воздухом, что и игроки. — Я дышу кофейным воздухом, — парирует она, подходя ближе. — Это единственный воздух, который я признаю. Я улыбаюсь. Она даже не представляет, как меня заводит её характер. Обычно девушки смотрят на меня с обожанием или смущением, а она смотрит так, будто я ей должен денег. И это вызывает во мне какое-то первобытное желание сломать эту стену. Заставить её хотя бы раз улыбнуться не через силу. Мы проходим через туннель, и я вижу, как она останавливается, когда перед нами открывается поле. Стадион Брайара пустой. Только утреннее солнце пробивается через туман, освещая газон. Ветер слабый, трава влажная от росы, на трибунах тишина: ни криков болельщиков, ни свистков. Только я, она и белые линии на зелёном поле. — Красиво, — говорит она тихо, и я почти не слышу её голос из-за ветра. — Я не думала, что это может быть красиво. — А что ты думала? — Грязь. Пот. Крики. Мужики, которые бегают за мячом, как собаки за палкой. — Ты несправедлива к собакам, — говорю я, проходя вперёд. — Они хотя бы радуются, когда приносят палку. Мы, квотербеки, радуемся только когда забиваем тачдаун. А если нет нас сжирают в раздевалке. Она издаёт странный звук, похоже на сдерживаемый смех. Прогресс. — Хорошо, — говорит она, доставая блокнот. — Ты притащил меня сюда в семь утра, когда половина кампуса ещё спит. Я хочу знать почему. Я останавливаюсь на центральной линии. Поворачиваюсь к ней. Она встаёт напротив, и между нами футбольное поле. Выглядит как начало игры. — Ты хочешь писать о спорте, — говорю я. — Но ты его ненавидишь. Это как быть шеф-поваром с аллергией на еду. Ты не сможешь написать хороший материал, пока не поймёшь, что это такое – выйти на это поле. — Я не хочу быть шеф-поваром. Я хочу получить зачёт по этому дурацкому курсу и забыть о спортивной журналистике навсегда. — Тогда я тебе помогу, — говорю я. — Садись. Я указываю на трибуну. Она не двигается. — Я сюда не за этим пришла. — А зачем? Она замирает. Я вижу, как она перебирает в голове слова, ищет правильный ответ. — Я пришла взять интервью, — говорит она медленно. — Это моя работа, но я не понимаю, почему ты согласился на это. Ты звезда, Максвелл. Твоё время расписано на месяцы вперёд. Зачем тебе возиться с какой-то студенткой, которая даже не может запомнить твой номер на майке? — Потому что ты не смотришь на меня как на звезду, — отвечаю я. — Ты смотришь на меня как на проблему. Как на парня, который пьёт латте с овсяным молоком и тупит в очереди. И это… — я делаю паузу, подбирая слово, — освежает. Она смотрит на меня с подозрением. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я делаю шаг вперёд и сажусь на траву прямо в тренировочных штанах. Она смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. — Ты сядешь на траву, квотербек? В форме, которая стоит, как моя месячная зарплата в кофейне? — Не дрейфь, Грант, — усмехаюсь. — Она стирается. Она вздыхает, но садится напротив меня, осторожно, как будто трава сейчас её укусит. — Хорошо, — говорит она, открывая блокнот. — Давай начнём. Первый вопрос: почему футбол? Я смотрю на неё. На её глаза, которые смотрят на меня с вызовом, на её пальцы, которые сжимают ручку так, будто она собирается писать не интервью, а приговор. — Потому что это похоже на жизнь, — отвечаю я. — Ты получаешь мяч. У тебя есть несколько секунд, чтобы принять решение. Если ты ошибаешься – тебя сбивают с ног, если ты делаешь всё правильно – ты выигрываешь. И никто не будет тебя жалеть, если ты ошибся.  Она записывает что-то в блокнот. Я вижу, как её пальцы двигаются быстро, но она не смотрит на бумагу, она смотрит на меня. — А если ты устаёшь? Если тебе больно? — Тогда ты продолжаешь играть, — отвечаю я. — Потому что команда рассчитывает на тебя, потому что тренер рассчитывает на тебя, потому что если ты остановишься то, тебя заменят. И никто не вспомнит, как тебе было больно. Она делает паузу. Её ручка замирает на бумаге. — Ты говоришь так, будто игра – это наказание. — Иногда это так. Я смотрю вперёд, на ворота, на пустые трибуны, на белые линии на траве. Я не говорю ей о том, что у меня болит плечо уже три месяца. Что по ночам я не сплю, потому что боюсь, что завтрашняя тренировка станет последней. Что мой отец, который был хорошим футболистом, но не получивший призвание в своё время, звонит мне только после матчей, чтобы спросить: «Ну что, опять не дотянул?» Я не говорю ей этого, потому что я не привык говорить об этом. Но я вижу, что она смотрит на меня иначе. Не как на популярного футболиста нашего кампуса и не как на проблему. Она смотрит на меня как на человека. — Бо, — говорит она тихо, и я слышу в её голосе что-то новое, что-то, что не было там раньше. — А что ты чувствуешь, когда выходишь на поле? Я смотрю на неё. На её тёмные волосы, которые шевелит ветер. На её губы, на которых застыл вопрос. На её глаза, в которых я вижу искреннее любопытство, а не дежурный интерес. Я делаю глубокий вдох. — Чувство, что я могу всё. Что я могу двигать горы. Что весь мир смотрит на меня, и у меня есть три секунды, чтобы доказать, что я не зря здесь стою. А потом я бросаю мяч, и я либо герой, либо никто. Она записывает. Её ручка двигается медленно, как будто она хочет запомнить каждое слово. — А если бы ты мог изменить что-то в своей жизни? Что бы ты изменил? Я смеюсь, я не ожидал этого вопроса. — Ты как психотерапевт, Грант. — Это работа журналиста, — отвечает она с лёгкой улыбкой, которую она пытается скрыть. — Я задаю неудобные вопросы. — Тогда вот тебе неудобный ответ, — говорю я. — Я бы изменил то, что в моей жизни будет тот, кто смотрел бы на меня не как на квотербека. Кто бы видел меня после матча, когда я сижу в раздевалке и просто дышу. Она перестаёт писать. Тишина между нами становится густой, почти осязаемой. Я смотрю на неё, и она смотрит на меня. — Сложный ответ для первого интервью, — тихо говорит она. — Ты сама спросила, — отвечаю я. Она закрывает блокнот и смотрит на меня. — Я покажу тебе то, что вижу я. Я поднимаю бровь. — Когда я смотрю на тебя, я вижу парня, который боится, что его заменят. Который боится, что его перестанут любить, если он перестанет быть идеальным. Но ты не идеальный, Бо. Ты обычный человек, который просто умеет бросать мяч. Я застываю. Она говорит это так спокойно, так уверенно, как будто знает меня всю жизнь. — Откуда тебе знать? — спрашиваю я. — Потому что я вижу, как ты дышишь, когда тебе больно. Ты не показываешь это на лице, но твоё плечо напрягается, когда ты садишься. Ты делаешь глубокий вдох, прежде чем что-то сказать. Ты боишься, что я увижу твою слабость, но я уже увидела. Я молчу. Я не знаю, что сказать. Она только что прочитала меня, как открытую книгу. — Ты опасна, Грант, — говорю я, повторяя свои же слова из кофейни. — Я знаю, — отвечает она с улыбкой. — Я предупреждала. Мы сидим на траве, смотрим на пустое поле, и я понимаю, что эта девушка немного другая. Она не просто журналист, она тот человек, который может меня сломать.  Но, кажется, я не против.

Лили

Когда я возвращаюсь в свою комнату общежития, я всё ещё чувствую запах травы и утреннего тумана на своей коже. Я падаю на кровать, закрываю глаза и прокручиваю в голове наш разговор на стадионе. Его слова. Его глаза. Его взгляд, когда я сказала, что он обычный человек. Зачем я это сделала? Я должна была задавать сухие вопросы и записывать ответы. «Как вы готовитесь к матчам? Какие у вас планы на карьеру? С какими трудностями вы сталкиваетесь?» Вместо этого я спросила: «Что ты чувствуешь?» Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. — Ты идиотка, Лили, — пробормотала я. Он не должен был мне нравиться. Он всё, что я ненавижу в этом мире: богатый, красивый, талантливый спортсмен, который получает всё, даже не прося. А я та, кто подаёт ему кофе и пишет статьи о нём, чтобы сдать дурацкий факультатив. Но когда он посмотрел на меня на стадионе, я увидела в его глазах такую усталость, которую невозможно сыграть. Он был просто парнем, который боится ошибиться. Который боится, что его перестанут любить. Мой телефон завибрировал. Я взяла его и увидела уведомление из инстаграма. «Бо Максвелл подписался(-ась) на ваши обновления». Я уставилась на экран. Я не должна была подписываться в ответ. Я должна была игнорировать. Я должна была забыть о нём и сосредоточиться на работе. Но мои пальцы нажали «подписаться» сами собой. Через минуту пришло сообщение: «Ты забыла свой блокнот на поле. Я сохраню его до завтра. Придёшь в кофейню?» Я засмеялась. «Ты специально оставил меня без блокнота, чтобы у меня был повод тебя увидеть?» «Может быть. А может быть, я просто хочу посмотреть, как ты нальёшь мне латте, когда уже не будешь на работе и не сможешь сделать вид, что я тебя раздражаю». Я не ответила. Но я знала, что завтра пойду в кофейню. И я знала, что он будет там. --- На следующее утро я пришла в «Грин Бин» на час раньше смены. Надела свой любимый чёрный топ, джинсы и кожаную куртку, накрасила ярко губы. Не для него, конечно. Для себя. Он сидел за столиком у окна, когда я вошла. В спортивной кофте, с ноутбуком перед собой, но он не смотрел в экран. Он смотрел на дверь. На меня. — Ты пришла, — сказал он с лёгкой улыбкой, когда я подошла к столику. — Ты оставил мой блокнот в заложниках. — Я не хотел, чтобы ты думала, что я сжульничал и прочитал твои заметки. — Ты прочитал? — Только первую страницу. Там было написано: «Бо Максвелл мудак с красивыми глазами». Я покраснела. Покраснела так сильно, что почувствовала, как жар поднимается к щекам. — Я не писала этого, — сказала я. — Я видел твой почерк, Грант. Я узнаю его, как свой любимый латте. Я взяла блокнот и прижала его к груди. — Ты не должен был это читать. — А ты не должна была это писать, — парировал он. — Теперь я знаю, что ты считаешь мои глаза красивыми. — Я считаю их наглыми. — Это одно и то же. Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, и я снова почувствовала, как внутри меня что-то ёкает. Глупо. Это просто улыбка. Улыбка парня, который привык получать всё, что хочет. Но я не хотела быть тем, что он получит. — Спасибо, что вернул блокнот, — сказала я, делая шаг назад. — Теперь я, наверное, пойду работать. — Лили. Я замерла. Он назвал меня по имени. Не «Грант». Не «мой кошмар». Просто «Лили». — Что? — Спасибо тебе за вчера, — сказал он тихо, и в его голосе исчезла вся привычная бравада. — За то, что спросила и выслушала. Никто не спрашивает меня о том, что я чувствую. Даже я сам. Я стояла и смотрела на него. И я видела, что он говорит искренне, что он уязвим. Что он просто парень, который устал носить маску весельчака.  — Ты не должен благодарить меня за это, — ответила я. — Это моя работа задавать неудобные вопросы. — Нет, — сказал он, вставая. — Я чувствую, ты делаешь это не потому, что работа. Он подошёл ближе. Так близко, что я чувствовала его привычный запах мята, свежесть и что-то тёплое, как кожа после тренировки. — Я хочу, чтобы ты видела меня, — сказал он. — Не квотербека. Меня. Он протянул руку и заправил прядь волос мне за ухо. Я не дышала. — Бо… — начала я. — Не бойся, — сказал он. — Я не буду делать ничего, что ты не захочешь. Я просто хочу быть рядом. Я смотрела в его глаза. В его тёмные, почти чёрные глаза, которые смотрели на меня так, будто я была чем-то важным. — Я ненавижу футбол, — сказала я. — Я знаю. — Я ненавижу спорт и всех, кто им занимается. — Я знаю. — И я не хочу влюбляться. Он улыбнулся. Не нагло, а мягко, почти нежно. — Тогда не влюбляйся, — сказал он. — Но позволь мне быть рядом. Я сделала шаг назад. Взяла свой блокнот и прижала его к груди, как щит. — Мне пора работать. Я развернулась и пошла за стойку. Руки дрожали. Пальцы предательски подрагивали, когда я доставала фартук.  Он ушёл через десять минут. Я видела, как он закрыл ноутбук и вышел, оставив на столе чаевые, крупную купюру, которую я не просила. Я сжала деньги в руке и поняла, что мне конец. Потому что я не хотела его видеть. Но и хотела его видеть. И это противоречие разрывало меня на части.