Ушёл раньше, чем нужно

Прошло четыре года. Город за окном всё так же безумно спешил, менял неоновые вывески, строился и дышал миллионами чужих жизней. Для Изуку Мидории этот шум оставался где-то за сознанием. Ему исполнилось двадцать девять. Друзья, коллеги по работе и плачущая Инко в один голос твердили ему одно и то же: «Время лечит, Изуку», «Ты должен жить дальше», «Отпусти прошлое, Хитоши бы не хотел, чтобы ты хоронил себя». Он кивал им. Тихо, вежливо улыбался, соглашался, а потом возвращался в ту самую квартиру, из которой так и не смог съехать, несмотря на совместные мечты о переезде. Совместные мечты с Шинсо. Для него это место не было болезненным — оно было его единственным якорем. Здесь, среди выцветших обоев и старой мебели, всё ещё жил запах мятного одеколона, которым он теперь пользуется, лишь помнить хоть что-то. Тот старый дорожный чемодан с вещами Хитоши так и не был вывезен. Изуку отнёс его в дальник угол дома, где тот теперь пылился в углу под слоем серой паутины, служа вечным, незыблемым памятником человеку, который ушёл слишком рано. Изуку продалжал работать дистанционо. Он почти не выходил на улицу, кроме как за продуктами, если не заказывал доставкой. Но каждый раз, когда накатывали серые осенние сумерки и одиночество становилось физически невыносимым, сдавливая горло железными пальцами, Мидория подходил к комоду. Там, в самом дальнем углу верхнего ящика, скрытая от чужих глаз, покоилась красная бархатная коробочка. Ткань на её углах со временем немного потёрлась, но серебряная дата 15 июля на крышке всё так же чётко ловила блики света. Изуку открывал её медленно, затаив дыхание. Внутри, на пожелтевшем шёлке, лежали два кольца. Большее, платиновое, он никогда не трогал — оно принадлежало Хитоши, и Изуку не смел нарушать его покой. Но второе, то, что было чуть меньше, он аккуратно доставал кончиками дрожащих пальцев. Мидория подносил его к губам, прижимался к холодному металлу, а затем медленно, с каким-то священным трепетом надевал его на свой безымянный палец правый руки. Кольцо садилось идеально. Из-за того, что Изуку сильно похудел за эти годы и почти не ел нормальной еды, ободок сидел чуть свободнее, чем должен был. И именно поэтому Изуку панически боялся носить его постоянно. Он до дрожи, до холодного пота в затылке боялся, что в один из дней оно соскользнёт с пальца во время мытья посуды, упадёт в раковину, потеряется на улице или пропадёт в ворохе постельного белья. Потерять это кольцо означало для него потерять последнюю осязаемую нить, связывающую его с Хитоши. Снимая его, Изуку садился на диван, подтягивал колени к подбородку и подолгу рассматривал внутреннюю сторону ободка, где лампа подсвечивала неровные, родные буквы: «М + Ш — Forever». В такие минуты он закрывал глаза и представлял, что Хитоши просто задерживается в офисе. Что сейчас повернётся ключ в замке, и этот низкий, уставший голос произнесёт его фамилию. Окружающие считали его одиноким вдовцом, сошедшим с ума от горя. Но сам Изуку думал иначе. Он до сих пор, в глубине своей израненной души, считал себя глубоко и безнадёжно замужем. Замужем за человеком, который так и не успел встать перед ним на одно колено. За человеком, чьё сердце остановилось за две недели до их главного дня. Изуку снимал кольцо, бережно укладывал его обратно в шёлковый паз, закрывал коробочку и прятал её в ящик. Он не собирался ничего менять. Ему не нужно было будущее, в котором не было фиолетовых глаз и ленивой, тёплой усмешки. Он оставался здесь, обручённый со своей тишиной и своей вечной, не успевшей случиться вечной односторонней любовью.