Ушёл раньше, чем нужно

До больницы Изуку добирался как в тумане. Он не помнил, как вызвал такси, не помнил, как смотрел в окно на просыпающийся, спешащий по своим делам Токио. Город жил своей обычной жизнью. Люди бежали к метро, пили утренний кофе, смеялись. А внутри Изуку была лишь мёртвая, выжженная пустыня. Центральная больница встретила его запахом хлорки, медикаментов и глухим эхом шагов в длинных коридорах. Изуку шёл по указателям, спускаясь всё ниже, туда, где тёплый больничный свет сменялся холодным, люминесцентным сиянием ламп этажа. Его кроссовки тихо скрипели по чистому линолеуму. Каждый метр этого пути давался ему с колоссальным трудом. Ему казалось, что он идёт на собственную казнь.Врач в сером халате встретил его у тяжёлой металлической двери. Он не стал говорить лишних слов — в этом месте они были не нужны. Лишь коротко кивнул и открыл дверь, пропуская Изуку внутрь прохладного, изолированного от всего мира помещения.Изуку ожидал увидеть привычные белые стены, медицинские приборы, капельницы — всё то, что давало хотя бы иллюзорную надежду на борьбу за жизнь. Но вместо этого перед ним предстала стерильная, леденящая душу реальность. Посреди комнаты на металлической каталке, укрытое белой простынёй до самой макушки, покоилось тело. Мидория сделал несколько шагов вперёд. Руки дрожали так сильно, что он едва смог протянуть пальцы, чтобы аккуратно отодвинуть край ткани. Под простынёй скрывалось лицо Хитоши. Он выглядел так, словно просто заснул после очередной изнурительной ночи за монитором. Те же знакомые черты, те же растрёпанные фиолетовые волосы, те же залёгшие тени под закрытыми глазами. Но это была страшная, необратимая иллюзия. На его лице больше не было той привычной, едва заметной ироничной усмешки. Кожа приобрела пугающий, неестественно бледный, сероватый оттенок. Из неё ушло всё то живое тепло, которое Изуку чувствовал ещё вчера утром на автобусной остановке. Изуку осторожно, едва дыша, коснулся ладонью щеки Хитоши. Кожа была ледяной. Оглушительно, непоправимо холодной. Это прикосновение окончательно разрушило стену отрицания, которую Мидория выстраивал в своей голове последние несколько часов. — Хитоши… — сорвался на хриплый шёпот голос Изуку. Он упал перед каталкой на колени, бережно беря холодную, безжизненную руку Шинсо в свои ладони. Он прижал её к своему лбу, пытаясь согреть своим дыханием, своими внезапно хлынувшими, обжигающими слёзами. Одинокое декоративное серебряное кольцо на пальце, давно подаренное Изуку, тускло блестело в холодном свете ламп морга. Они упустили всё. Они упустили свадьбу, планы на просторную квартиру, совместную старость. Из-за глупых шуток, из-за вечного «успеется», из-за дурацкого стремления сначала заработать все деньги мира. Изуку рыдал без звука, содрогаясь всем телом, утыкаясь лицом в ледяные пальцы своего любимого, который больше никогда, ни в этой, ни в какой-либо другой жизни, не скажет ему своё привычное: «Ещё не время, Мидория». Для них двоих время остановилось навсегда. Прошло три дня. Три дня, которые Изуку провёл в абсолютной, глухой изоляции, запершись в их общей квартире. Он не включал свет, не подходил к телефону и почти не двигался, превратившись в безмолвную тень. Он просто сидел на полу у дивана, кутаясь в одеяло, и смотрел, как за окном город медленно меняет свои серые оттенки с утренних на ночные. На четвёртые сутки в его голове что-то тупо заныло. Квартира, всё ещё хранившая слишком много живого присутствия Хитоши, начала давить на сознание. Куда бы Изуку ни бросил взгляд, он видел Шинсо: его недопитая кружка с засохшим кофейным ободком на столе, его домашние тапочки у порога, его раскиданные провода от зарядок. Изуку понял, что если он сейчас не уберёт эти вещи, он просто сойдёт с ума. Он достал из кладовой старый пыльный чемодан, который они когда-то брали на море, бросил его посреди спальни и на неслушающихся, ватных ногах подошёл к платяному шкафу. Каждое движение давалось ему через силу, словно его тело было из неподвижного металла. Мидория открыл дверцу и протянул дрожащую руку к вешалкам с вещами Хитоши. Он начал аккуратно снимать его кофты. Большие, свободные толстовки, которые Изуку так любил таскать по выходным. Они всё ещё слабо пахли Хитоши — тем самым мятным одеколоном и едва заметным офисным кофе. Мидория бережно складывал их, стараясь не задохнуться от накатывающей волны боли.Когда он снял с вешалки тяжёлую тёмно-серую шерстяную кофту, которую Хитоши надевал только по особым случаям, из её глубокого внутреннего кармана что-то с глухим стуком выпало прямо на ковёр. Изуку замер. Он медленно опустился на колени и посмотрел на предмет, лежащий у его ног. Это была маленькая, квадратная коробочка, обтянутая красным бархатом. Она выглядела слишком яркой среди серой комнате уныния. Мидория осторожно взял её в ладони. Коробка была тёплой. На её верхней крышке серебряным тиснением была аккуратно выведена дата: 15.07.26 День рождения Изуку.Влага мгновенно, горячей волной залила его глаза, размывая контуры комнаты. Пальцы Изуку задрожали так сильно, что он едва смог поддеть пальцем крошечную золотистую защёлку. Крышка с тихим щелчком откинулась назад. Сдержать слёзы Мидория больше не мог. Из его груди вырвался громкий, удушливый, разрывающий лёгкие всхлип.Внутри коробочки, в мягких пазах из белого шёлка, плотно прижавшись друг к другу, лежали два обручальных кольца. Одно было побольше — строгое, из матового платинового сплава, явно предназначенное для длинных пальцев Шинсо. Второе было чуть поменьше, аккуратное и гладкое — для Изуку. Мидория достал меньшее кольцо дрожащими пальцами и повернул его к свету. На внутренней стороне ободка, прямо на металле, была вручную, слегка неровно, но с бесконечным старанием выцарапана гравировка: «М + Ш — Forever» Оглушительное, сокрушительное осознание ударило Изуку в самое сердце, заставив его согнуться пополам прямо над открытым чемоданом. Все эти годы... Все эти пять лет отмазок. Все эти глупые, шутки про «ещё не время», про пенсионные льготы, про нехватку бюджета на пошлины и кольца. Хитоши не убегал от ответственности. Он не боялся брака. Он просто... копил. Он втайне от Изуку работал на износ, брал ночные дежурства и сгорал на этих проклятых IT-дедлайнах, чтобы купить именно эти кольца. Чтобы сделать всё идеально.Он хотел подарить их ровно через две недели. На двадцатишестилетие Изуку. Он готовил этот сюрприз годами, бережно пряча его в кармане старой кофты, и считал дни до момента, когда сможет наконец-то встать на одно колено и сказать, что время пришло. Но его собственное время закончилось на четырнадцать дней раньше. Изуку прижал бархатную коробочку к губам, зажмурился до боли и зарыдал так, как не рыдал ещё никогда в жизни. Это был крик абсолютного, первобытного отчаяния человека, который понял, какая колоссальная, немыслимая любовь скрывалась за вечной усталой улыбкой его мужчины. Хитоши любил его до последнего вздоха своего измученного сердца. Сегодня пустая, холодная квартира снова слушала безутешные слёзы Изуку Мидории. Но теперь в этих слезах не было прежней пустоты — в них была вечная, выжженная на подкорке сознания память о том, что где-то там, за гранью этого жестокого мира, они всё равно останутся вместе. Навсегда.