И Богу неугоден, и Сатане не мил

Бросает клоун тень

Голодную до смеха

На шумную толпу

В какой-то миг успеха

И тучи застилают

Над цирком небеса

И в чёрном чреве тают

Людские голоса..!

***

– Детёныш-то уродлив.. Достоевский сдвинул цилиндр на затылок и близоруко прищурился, разглядывая наследника – синюшного младенца, у которого сходства было больше с обезьяной или гуманоидом, нежели с человеком. – Они все так выглядят в начале. Мори Огай снял с пропотевших рук латексные перчатки (они всегда производят мерзкий звук, как будто отклеиваешь слой собственной кожи). Он устал, изопрел в этом поганом шатре и вообще стремился домой – смотреть любимое ток-шоу. А ещё ведь надо отвезти Дазая.. куда-нибудь. У него пока нет конкретного места жительства. Фёдор пожевал губу, рассеянно покивал, держа сына на вытянутых руках. Повезло хоть, что мальчик. Если напрячься, может получиться мужчина, будущий директор. Пелёнки, в которые завернули ребёнка, были накрахмалены так сильно, что на ощупь казались дубовой корой – ребёнку явно натирало. Но прежде, чем Достоевский успел пережить все пять стадий отрицания, гнева, торга, депрессии и принятия, Гоголь ловко подхватил кулёк и не приминул шлёпнуть младенца по попе, отчего тот дребезжаще и противно заплакал. Николая это как будто сильнее умилило и он потряс свёрток перед глазами Фёдора. Вверх ногами. – Знаешь, Федя, с этой стороны прямо видно, кто отец! Потрясающее сходство, не требующее теста ДНК! Вы согласны с нами, доктор? Доктор пресно ухмыльнулся, а Достоевский шутку не оценил. Гоголь не знает границ и чувство пресыщения ему не знакомо: все бурные эмоции вываливаются на окружающих без всякого фильтра, а это не во всех случаях приятно. – А по зубам, Николаша? "Николаша" только поднял бровки домиком, отчего с лица посыпалась белая пудра. Он, поганец, знал, что Достоевский в жизни его не ударит, каким бы ни был предлог. Любовь – она ведь безгранична, она ведь христианская, она ведь терпит. На общий предмет было наплевать только Дазаю: Огай уже много куда его брал, таскал с собой как комнатную чихуюхую. Осаму был долговязым, угловатым подростком, выглядящим как будто немного моложе своих лет – у него даже не начала расти щетина на лице. Он никогда не был в закулисье "Страшной сказки" и теперь щупал всё, что попадается под руку. Больше всего ему хотелось найти человеческие останки или на худой конец клетки, где Фёдор хранил своих уродов. Но, к большому сожалению, ничего не нашёл и уже начинал скучать. Так ещё и каждый раз, стоило ему взять хоть самый пустяковый предмет, Мори шлёпал его по пальцам использованными перчатками. – Ты выбрал плохого донора, Фёдор. Младенец будет слабым. – Ничего, бывает. – Зачем тебе вообще? Достоевский сунул младенца в люльку, которую изготовили ещё до, по принципу "я его слепила из того, что было". Он наклонил голову и закинул ногу на ногу, хотя Огай заметил, что движение получилось скованным. – Умереть своей смертью не умру, а вот дряхлеть вполне могу.. Мори закашлялся отвернувшись – на самом деле посмеялся. Фёдор был далеко не первым и не последним, кого внешнее старение волновало зачастую больше, чем старение внутренних органов. А если учесть, что первое зависит от второго.. Зато эстетическая медицина очень ловко научилась зарабатывать на таких сомнениях, поэтому Огай нет-нет да и задумывался о карьере косметолога. В конечном итоге, бессмертных волнует то же, что и обычных людей. – И что ты заметил? – Седой волос. Фёдор нахмурился и отмахнулся: сам уже понял, что эту тему лучше не поднимать. – Ладно тебе, старость тоже приносит смех. – Зрителю нужен не смех, а страх. – Зрителю нужен трах! Гоголь оторвался от игры в дурачка и засмеялся. Работу в "Страшной сказке" он считал самым забавным и дурацким делом. Правда, расслабился Николай зря: пока он отвернулся, Сигма подменил даму трефов на пятёрку пик и убрал в сторону, как битые. Жульничество заметила только кукла-чревовещатель, висящая на стене, но стоило ей открыть рот, как она была сбита сырой тряпкой. Сигма швырял метко не только ножи в мишени. Фёдор пропустил похабную реплику мимо ушей и продолжил. Мори терпеливо присел на край бочки, но то и дело потирал запястье, на котором были часы. Ему всё сложнее было следить за Дазаем, который уже подумывал о том, что будет, если вскрыть себе руку ржавым гвоздём. – Ты ведь понимаешь, народу хочется, чтобы адреналин в крови бурлил, чтобы нервы так слегка дрожали. И аварии, и поджоги, и ошибки операторов. Но люди продолжают ходить на американские горки. Что за дрянь.. – На русские, – машинально поправил Огай. – У нас говорят, американские. Доктор кивнул. Ему порядком становилось скучно и он, уже ничего не стесняясь, засобирался. Фёдор не придал этому особого значения: он сам не был примером вежливости. На последок Огай спросил только: – Как назовёшь? – Павел. – Скучаешь по родине? – Скорее по задумке. Достоевский ещё раз взглянул на люльку. Было время, когда у него одна задумка налезала на другую, он упивался своим бессмертием и в целом вёл себя безрассудно. Жизнь до "Страшной сказки" удалась почти забыть, тем более из своих прошлых товарищей он оставил рядом с собой только Гоголя и Гончарова. Первый был так же хитёр и смекалист, как придурковат, а второй просто не имел резона лишний раз бередить старую рану. Вслед за ними, уже позднее, подтянулся Сигма. – Ты придёшь на шоу? Для тебя всегда скидка 10% и гарантия уйти живым. – Конечно. Я же истинный ценитель.

***

Как только "истинный ценитель" выбрался из шатра, он прижал ледяные пальцы к горящим вискам. Всё же, нельзя находиться здесь слишком долго. Как и любой врач, Мори не был лишён скептицизма и не верил ни в Бога, ни в магию. Но Достоевский раз за разом делал такие вещи, которые выходили за рамки химии и физики. Он жестоко убивал людей – Мафия тоже убивала, но Фёдор никогда не делал этого ради пользы или выгоды, скорее ради развлечения. Хотя чего мусолить, как будто он, Огай, никогда не убивал для развлечения. Но всё же.. Дазаю удалось таки стащить какую-то безделушку и теперь он очень довольно бренчал ей в кармане, то и дело засовывая в него руку. Мори сердито обернулся на каблуках, но Осаму сделал невинное лицо и тут же спрятал предмет. На самом деле это было маленькое зеркало с трещиной и латунной рамкой. Оно валялось всеми забытое рядом с каким-то ящиком. Если Достоевский может купить себе хоть десять костюмов-троек, то такую безделушку ему будет не жалко. Дазаю оно тоже было не нужно, но с недавних пор этот понторез так выделывался перед Чуей, с первых дней знакомства, что не показать вещь из закулисья "Страшной сказки" было бы преступлением. Конечно, Осаму пытался понять свойство этой штуки: тряс, тёр, подбрасывал, даже пытался ругаться на зеркальце на латыни (у Мори был истинно богатый словарный запас), но ничего не работало. А когда они вышли за ворота, зеркальце потемнело и теперь даже не отражало. Дазай фыркнул и бросил его себе в карман. Он дёрнул Огая за рукав. – Тебе не кажется, что это всё – фикция? Обман для дебилов. – Наверное. Он так зарабатывает деньги. – Ты хоть знаешь, в чём его способность? Мори отмахнулся: его голова была занята сейчас другим. Он собирался убрать нынешнего главу Мафии и соответственно занять его место. И если его план сработает, то Достоевский ещё может пригодиться. Да, его трудно просто использовать в своих целях, он избирателен в союзниках, но попробовать можно. Они шли по закоулкам, не появляясь на центральных улицах, но совсем не из-за страха перед полицией или конкурентами. Огай чувствовал, что его самодеятельность уже дошла до верхушки Мафии и там не шибко довольны: ему стали давать задания, которые могли окончиться летальным исходом. Такой способ был в своём роде гениальным – можно убрать человека, не говоря ему об этом и не затрачивая особых усилий, убить двух зайцев сразу. В душе Мори злился и проклинал всю Мафию. Он был уверен в своём таланте и в своей незаменимости. А ещё он хотел уничтожить диктатуру, став при этом следующим диктатором. Единственное, что доктор не учёл или учёл с опозданием, Дазай очень хорошо и быстро впитывал всё, что говорил и делал Огай, то есть рядом воспитывался следующий наследник, который наверняка захочет сместить самого доктора. Дазай мог показаться взбалмошным наивным дурачком, но в то же время это была лишь картинка для тех, кто знал его поверхностно. Осаму отвечал своей способности: она была для врага неожиданностью, лишающий силы, а значит и опоры, точно такой же была личность парня – он любил придуриваться, но не был дураком. Поэтому, кстати, Гоголь любил дарить ему конфетки после конца шоу – чувствовал единомышленника. – Ты хочешь есть? Мори говорил бесцветно, уже успев забыть о проведённой операции и имени ребёнка. Он никогда не переставал думать. Лицо в неоновых отблесках вывесок магазинов и манящих ночных клубов с тонировкой на окнах становилось матово-восковым. – Не-а, ничего я не хочу. Только если с крыши прыгнуть. – Угу. Тогда идём в штаб, а утром едешь со мной по делам. – Опять? Может хватит? У меня есть свои дела, хочу ими заниматься. Делами был Чуя, но его лишний раз лучше не упоминать, чтобы не наскочить на полный запрет встреч. Огай – хитрый сучёныш, который может и прикрыть лазейки своему воспитаннику. – Я в тебе не уверен. Если в моё отсутствие ты что-нибудь с собой сделаешь – доставишь мне неприятности. – Захочу, и так сделаю. Оставь меня в покое на день. Был бы ты патологоанатом – было бы интереснее. Мори нахмурил тонкие брови. Чёртов мальчишка. Только способность и мозги ещё держат его на плаву, а так более мерзкого человека просто невозможно себе вообразить! Когда-нибудь он согласится на суицид Дазая.. – Хватит. Не доставай меня, мы почти пришли. Глыба штаба выросла как из-под земли: она каждый раз заставляла Мори почти искренне улыбаться. Самые разыскиваемые в Японии люди сидят в одном из самых высоких зданий города, в зеркальных дверях которого каждый день фоткается с десяток туристов. Это так вычурно и глупо, но работает, как швейцарские часы. Полиция сюда иногда всё же заявляется, но дальше фойе никогда не проходит. И секретаршам необязательно есть документы, сидя на туалете – правоохранительные органы ещё ни до одной важной папки не добрались. Осаму едет в лифте с полуприкрытыми глазами. Пальцы касаются холодной поверхности зеркальца, он всё равно о нём думает. Что это за странная вещь, брошенная просто так на полу? Это загадка. Почему зеркальце почернело, оно работает только на территории "Страшной сказки"? Или надо знать специальные слова? Или его можно использовать только с разрешения Фёдора, иначе он как-то блокирует силы предмета?

***

– А где моё зеркало, кстати? – Которое? – Ну которое! Что-то типа мобильника, но мне нравится больше. Достоевский раздражённо перевернул несколько ящиков, приподнял тряпку и наткнулся на куклу-чревовещателя, та укусила мужчину за палец. – Я хочу посмотреть балет из Большого. Гоголь и Сигма в поисках особо не помогали. Достоевский нередко клал вещи себе в карманы и благополучно забывал об этом, да с его подозрительностью любая пропажа выливалась в катастрофу крупнейшего масштаба. Сигма нахмурил брови и демонстративно громко вернул один из ящиков в прежнее положение. – Может хватит? Оно не для того, чтобы ты смотрел балет или новости по вечерам. В него души заточали вообще-то. Да и мы ведём себя как... как клоуны! Николай отсалютовал Сигме и приобнял Достоевского сзади за плечи. Зеркал в шатре было не так много, но всегда можно купить новое и точно так же наделить его свойствами, заключать души. Зачем вообще их запирать, если можно есть? Это хоть пользу приносит. – А кто вы такие? Я уехал сразу после революции, единственное правильное решение.. Потом конечно было весело, скажем так, сытно, но такое явление как бизнес меня насыщает намного сильнее. – Ты столько всего видел, Фёдор, чтобы закончить так? Ещё и с этим огрызком. Может он утащил? Достоевский приподнял ребёнка, который уже пару часов лежал тихо, но не спал, а смотрел глазами Фёдора на мир, редко моргая. – Интересно, он не проклятый? – Так сразу проклясть его мог только отец, то бишь ты. – Не помню за собой ничего такого. Ну и ладно. Вот если бы он орал, я, боюсь, не смог сдержаться. Достоевский равнодушно вернул сына в колыбель, правда тут же пошарил рукой и под ней – мало ли, закатилось. Он скучал по России и иногда туда возвращался, но великие перемены надо было начинать точно не оттуда – примеры были. – Русской бунт – бессмысленный и беспощадный.. – Пушкин. – Да. Забудьте, куплю себе новое зеркало, побольше. Чего стоит зеркальце, когда у тебя в руках книга, меняющая реальность. Да и не только она. Сигма потёр переносицу – вот теперь хоть плачь. Даже если Фёдор осуждает революцию, сам он – тот ещё революционер. Иначе их бы тут не было. – Где Гончаров? – Я дал ему кое-какие распоряжения. Нам надо начинать готовиться.. У Достоевского масляно заблестели глаза, он не глядя сел на какой-то пуф, набитый соломой. Да, он скучает по своим задумкам до сих пор, чего уж тут скрывать. Мир несовершенен, он откровенно плох, всё под снос, всё менять. Гоголь присел рядом, с любопытством заглядывая своему "нежному другу" в лицо. Если маленький комочек из мяса и костей нужен для дела, то как на него можно злиться? Сам Николай Павла находил очень милым, потому что видел скрытое сходство с отцом. Если оно проявляется так рано, значит мальчик мог унаследовать и какие-нибудь силы, как минимум, иметь способность. А это уже реально полезно. Рука Гоголя в неизменной плюшевой перчатке опустилась на бархатный костюм. Надо толкать, чтобы ехало. Мало просто говорить о книге и смотреть на неё, надо использовать. Это один из самых могущественных доступных предметов на данный момент. И самый опасный, что только добавляло искромётного веселья. – Если вечером нечем заняться, мы можем попробовать книгу сейчас. Или хотя бы на следующем шоу. Достоевский тут же возвратился на землю, нехило так шмякнулся, пусть и образно. Он ведь сам тоже хотел, но всегда находилось какое-нибудь мелкое зудящее "но", которое портило и замысел, и настроение. – Мы не можем. Мне не нравится то, что сейчас происходит в Мафии. Я плохо это понимаю. – Так правильно, нехер было подпускать их так близко. Тот же Огай. Сигма снова встрял в разговор, насмешливо фыркнув. Он не выносил никого из организаций-конкурентов и считал, что слишком большое доверие к "чужим" сведёт их всех в могилу – такую сырую, чёрную и холодную. По некоторым сведениям, самому Сигме в таком месте в своё время пришлось побывать, поэтому он так сопротивляется. – Я бы хотел переманить его на свою сторону. Организации разные, а кадры есть везде. К мальчишке тоже стоит присмотреться. – У тебя уже лежит кадр в люльке, а другой – бежит непонятно где. Меня и Николая, пусть я осуждаю характер ваших отношений, это не солидно, вполне достаточно. Гончарова я стерпел, этого тоже придётся стерпеть. А дальше – всё. – Здесь хозяин кто? Глаза Достоевского опасно сузились, в шатре лопнула с треском маленькая лампочка, завыл ветер. При этом младенец всё ещё не издал ни звука. Фёдор не позволял указывать, что ему сейчас или потом делать. В "Страшной сказке" всё зависит от него – стоит ему сейчас щёлкнуть пальцами и шатёр падёт, а заодно погребёт под собой всех недовольных. Как выяснится позднее, многие желания Достоевского, к его величайшему ужасу, начнут необратимо сбываться.