И Богу неугоден, и Сатане не мил

Мне слишком тесно взаперти

И я мечтаю об одном:

Скорей свободу обрести,

Прогрызть свой ветхий старый дом

***

– Маленький мальчик залез в холодильник, Маленькой ножкой нажал на рубильник! Сразу замёрзли все сопли в носу, Нечего тырить у нас колбасу! Я немного не понимал, в чём собственно заключался юмор, но на зал частушки действовали каждый раз с оглушающим успехом. У Гоголя было какое-то нереальное количество вариаций несчастного "мальчика", так он каждый раз добавлял ещё какие-то новые.

***

С той злосчастной ночи, как я появился на свет, прошло 17 лет и многое изменилось. Например, у моего отца прошёл кризис среднего возраста, он свыкся с некоторыми количеством морщин и седых волос, поэтому наследник перестал быть ему интересен. Ну ладно, жаловаться мне особо не на что, жить в "Страшной сказке" интересно, образование мне здесь давали (в школу я никогда не ходил), да и в свободе действий никто не ограничивал. Иногда я даже радовал Фёдора (отец просил называть его по имени) тем, что проявлял интерес к его делу. Тогда он мог потрепать меня по плечу и сказать, что "Смердяк в будущем может на что-нибудь сгодиться". Вопрос лишь в том, что я уже вырос достаточно, но всё ещё ни на что не сгодился. Мне выдвинули всего два правила, которые я считал вполне бытовыми, потому что они были частью всей моей осознанной жизни. Итак, мне категорически нельзя: 1. смотреть в зеркала, которые отражают 2. снимать пакет с головы Второе звучит на уровне большинства шуток Николая про наркотики, но я клей не нюхал никогда в жизни и пока не собираюсь. Дело в том, что я лет с трёх точно ношу на голове картонный пакет с двумя вырезами для глаз. Достоевский объяснял сию меру грустной историей о том, что я рождён артисткой "Страшной сказки" и "ты же понимаешь, какой там генофонд", поэтому моё лицо, грубо говоря, уродливо. Правда это или нет, не знаю, в зеркало мне нельзя смотреть. Тогда я стал просить Фёдора, чтобы он сделал меня хотя бы артистом, но Достоевский отказал. Мне было обидно, потому что моя работа вообще по сути ни о чём, с ней справится даже малолетний детсадовец. Моя сверхзадача заключается в том, чтобы стоять на входе, выкрикивая частушки по типу Гоголевских (да что там, их мне и сочиняет Николай), а потом продавать билеты. Вся соль в том, что даже если я буду показывать толпе факи и голую задницу, они всё равно пойдут на представление и не глядя отвалят за дешёвый билет ненормальную сумму денег. Наш шатёр стоит на проклятом месте, такие места имеют свои особенности и Фёдор просто умеет этим правильно воспользоваться. Минусы тоже есть, но я к ним привык. Короче, несмотря на то, что я уже вошёл в возраст, когда мне можно давать должность посолиднее, по карьерной лестнице я никак не перемещался. Остальные мои "коллеги по цеху" тоже, но их всё устраивало. Гоголь был чем-то средним – не совсем шут и не до конца клоун, иногда он работал в тандеме с куклой-чревовещателем Бадди. Сигма глотал ножи, по-настоящему отрезал себе конечности, а потом приставлял обратно так, что они мгновенно приживались. Гончаров был иллюзионистом и в совокупности гениальным вором и шпионом. А мой отец – просто директором, но все прекрасно знали, что без Фёдора шоу и дня не протянет. И только я был ниже по статусу даже рядовых артистов. Которые, кстати, с удовольствием продавали своё уродство и вели себя с Достоевским очень деловито, чуть ли не на одной ноге. Я старался подражать им в этом, но отец не выкупил. И самое главное – нет, он не считал меня последним псом позорным, Фёдор думал, что я просто.. маленький. В 17 лет, блин, маленький. Рост у меня действительно был ниже, чем у Достоевского, к этому прибавлялись не такие крупные ладони и голова, но всё это легко объяснялось – мать моя была японкой. Почему Фёдор продолжал упорно видеть во мне ребёнка – загадка загадок. В конце концов, я начал очень обижаться на комплименты по типу "да ты же совсем как из «Странного дома мисс Перегрин»!". Поэтому, когда мне всё в край надоедало, я уходил шататься по территории шатра или в парк аттракционов, который находился рядом. Там мой пакет никого не пугал, казался частью костюма, и никто не вызывал полицию. Да даже если стражи и доезжали до места, Достоевский так же обладал возможностью гипнотизировать, и через пять минут все забывали, кто этот странный мальчик и мужчина, одетые так, как будто неудачно парадировали моду 19 века. И так я жил свою обычную жизнь, насколько это было возможно. Привык к появлению всякой жуткой хтони, которая неконтролируемо выходила в нашу реальность через шатёр, привык к Бадди, который жаловался, что во время выступления ему, видите ли, постоянно суют руку в задний проход, привык к Фёдору, который от душащей нежности переходил к безразличию. Но отец был хорошим бизнесменом.

***

Я отвернулся и занавес закрылся за моей спиной: я уже увидел, как тень под Гоголем начинает извиваться и двоиться. Мне не нравится смотреть, как она поглощает людей, после такого зрелища самому есть ещё долго не хочется. Достоевский пересчитывал кассу, даже не моргая. Он только с виду казался сосредоточенным, на самом деле отец достиг уже такого искусства в счёте, что наверное смог бы одновременное решать ещё и логарифмические уравнения. – Фёдор, я хочу работу. – Да что ты говоришь. Так неожиданно. Я подошёл к столу и почти навис над ним, разглядывая бумажки. Интересно, сколько тут йен? Несмотря на наше богатство, я никогда не понимал, зачем оно нам на самом деле. Например, если хочешь что-то забрать себе, разве не проще воспользоваться гипнозом? – Я бы мог стать артистом, просто снять пакет.. – У меня эти артисты забирают примерно столько. Достоевский широким жестом вычленил из общей кучи крупную сумму денег, которую видимо хотел потратить на зарплаты сотрудникам. Я заметно погрустнел. Разговор мы продолжить не успели: Николай закончил свою часть выступления и уже выходил за кулисы. Он по привычке пожал руку Сигме, который как раз начинал. Гоголь повесил Бадди на крючок, вбитый в доску – его законное место. Он снял резиновый нос и громко шмыгнул своим собственным. Отец заметно заволновался. – Николаша, ну как? – Нормально. Ничего нового. Я покурю? Гоголь затянулся вонючей самокруткой, он всегда курил только то, что делал самостоятельно. Меня от запаха его поделок всегда тошнило, поэтому я просто тихо отвернулся, прижав пакет к лицу посильнее. Достоевский обо мне мгновенно забыл. – А сколько? – Один. Не проси с меня больше, чем я могу дать. Тень берёт одного за сеанс – обжираться тоже вредно. Фёдор разочарованно пожевал губу. Мы проводили два сеанса за день, точнее за вечер, поэтому тень Николая могла поглощать или же съедать не более двух человек. Иногда для отца этого было мало – тем более, что его враги с каждым днём всё увеличивались. – А кого? – Девочка, студенточка. Хотела развеяться перед сессией, но она такая симпатичная, что я соизволил разом решить все её проблемы. Достоевский отмахнулся, рядовые отца никогда не интересовали. Он вообще к обычным людям относился с ощутимым пренебрежением: мол, живут они меньше, сами по себе слабее. Чуть больше уважения Фёдор мог проявить к тем, у кого есть способности, как, например, у Дазая. – Ерунда. Другое важно: к нам едет ревизор и даже не один. Мне нужно, чтобы на втором сеансе ты сцапал кого-нибудь посолиднее, даже так, чтобы это помогло Огаю. Гоголь поморщился и щелчком отправил сигарету куда-то в сторону. По мне, так это было опасно, учитывая, что вокруг полно тряпья и соломы, которые легко могут загореться, но кого это сейчас волновало. Я начал, что называется, греть уши. Кто такой Мори Огай я в курсе, знаю, что отец имеет с ним какие-то дела, знаю, что Огай Достоевскому очень не нравится, но какие между ними сейчас отношения, не знаю. Мори давно не посещал наши представления, я от него отвык. – Вопрос: зачем? Ты терпеть его не можешь. – Не могу.. Не могу. Но Мафия стала сильнее, да и не только Мафия. Мне надо как-то претворять свой план в жизнь. – Ты опоздал лет на десять. Николай явно злился, но бурчал себе под нос. Открыто он с отцом не спорил никогда, но мог повлиять на конечное решение и пользовался этим. Не осуждаю, я бы тоже так делал. – Что имеем. – Но знаешь, если тонешь, всегда можно утопить соседа или, на худой конец, снять с него плавки. – Поэтому я всё ещё сотрудничаю с Огаем. Гоголь дружелюбно чмокнул Фёдора в щёку. Я не видел в этом ничего такого: слюняво, но и к этому можно привыкнуть. – Я пошёл отдыхать. – Да. На втором сеансе сосредоточься. Николай вышел из шатра – скорее всего пойдёт пить любимое сливочное пиво. Отец почти ни в чём его не ограничивал, я предполагал, что между ними очень тёплые дружеские отношения. Для Достоевского такого рода вещи были странными, поэтому я всегда наблюдал с любопытством. Но сейчас мне некогда было дожидаться, когда Фёдор решит вспомнить обо мне, досчитать кассу и прочее, теперь время поджимало. – Фёдор, работа. – А? Да будет тебе, щенок, привязался! Я замолчал, но только на пять минут. Если я слишком сильно его достану, он меня выпорет, но я уж потерплю, а так использую все возможности. – Фёдор. – У тебя не открылось каких-нибудь новых способностей? Не пробовал взлететь? Гипнотизировать? – Нет. По-моему, я ничего такого не умею. – Ты ленишься. Я не стал возражать, это правда. Мне не нужны никакие силы, никакие способности. Не всем быть исключительными, к тому же, если ты чем-то сильно отличаешься, это тебе же идёт во вред. А от отца можно отмахнуться лишний раз. Я хочу просто работу, а не задания для супермена. – Есть работа. Сегодня придёт Мори Огай. – Я знаю. – Молодец. Так вот: с ним придут двое, твоих лет. Не смотри на возраст, их можно считать оружием Мафии. Гончарова я подослать не могу, в такой компании он будет похож на маньяка-педофила. Остаёшься ты. – Типа шпион? – Что-то в этом роде. Временно. Я задумался. Перспектива была очень туманная, закончиться всё могло очень быстро, но больше ничего не оставалось. Отец настолько не хотел, чтобы я нарушил хоть одно правило из списка, что никак не соглашался даже на артиста. От отчаяния я даже не секунду подумал, что может надо развить в себе какие-то способности? Буду фокусником, заколдовывать людей взглядом. Опять же, а что если для проявления моих внутренних сил нужно снять пакет или нужно зеркало? Тогда отец сам меня ограничивает. – Кровь застыла, пальцы – лёд, что-то страшное грядёт! Это завыл Бадди на крючке, неистово размахивая тряпичными ручками. Я перевернул его лицом к стенке, чтобы его крики звучали приглушённо – подумал, что это он так приветствует приближение Мори. Огай действительно уже приближался, он всегда проходил на своё место через закулисье – это был его VIP-вход. Фёдор махнул мне рукой и я вышел на улицу, вслед за ним. Было немного зябко, на улице осень как-никак. Я закутался во что-то из шерсти, потому что у моего костюма не было точного названия. Мори Огай. Уже глава Мафии. Я вижу, как Достоевский холодно жмёт ему руку, мне, наверное, тоже придётся это сделать. Огай действительно не один: с правой стороны стоит надменная девица с длиннющими светлыми волосами и голубыми глазами. Она очень напоминала мне куклу, я вообще не знал, что такие девочки бывают. С левой стороны стоял парень, примерно моего возраста. Он был.. странноват. Волосы, как будто выкрашенные в "сплит" (да, я знаю, что это такое, потому что Сигма так носит). И в руках у него была кукла, старая, замызганная. Достоевский отвёл Мори в сторону. У меня был выбор: исполнять свою работу и вероятно заводить разговор или подслушивать, о чём шушукаются взрослые. В целом, я могу делать и то, и другое, если встану достаточно близко. Ни у девицы, ни у парня я не вызывал особого интереса, хотя и друг с другом они не разговаривали. Интересно, они брат с сестрой? Я решил проявить инициативу и протянул свою красноватую ладонь с заусенцами на ногтях девчонке. Смело, конечно. – Павел. – Странное имя. Элис. А этот Кьюсаки. Они махнула рукой в сторону своего немного стрёмного спутника – он всё время улыбался. Реплику про имя я пропустил, потому что она сама-то тоже не японка. Как продолжать наш очень содержательный диалог, я не знал. – А что Дазай? – Мальчик ищет свет, но явно не в том месте. – Не боишься, что этот "мальчик" займёт твоё место? – Он хочет уничтожить Мафию. Дазай? Ничего себе. Хотя я его тоже давно не видел. Когда я был совсем маленький, он как раз вышел из подросткового возраста. Какой он сейчас, я даже предположить не могу. Взгляд упал на куклу, шитую-перезашитую. Вряд ли парень в 17 лет стал бы открыто таскать с собой игрушку. Какой у меня низкий уровень опыта в социализации, но и я это понимаю. В моём мире, точнее, в шатре, куклы могли играть только одну роль: предсказывать. Я решил проявить участие. – Это твоя кукла-чревовещатель? – Слушай, ты дурачок, да? Снова встряла Элисон, хотя может и по делу. Кьюсаки только шире улыбнулся и склонил голову. Вообще его тело двигалось на удивление гибко, как на шарнирах. – Не совсем. Она проклятая. Я кивнул. Проклятые вещи действительно лучше всегда носить с собой, мало ли что. Я скосил глаза в сторону отца и Мори: они уже начинали потихоньку перебираться в сторону входа. – Дазай сейчас работает в агентстве. Но он всё ещё зависим от Чуи, как мне кажется.. – Мне важно только то, как сильно он может мне помешать в.. Последние слова отнёс в сторону ветер и я ничего не услышал. На моём лице, вероятно, отразилась досада, но из-за пакета мои новые знакомые этого не увидели. Кстати, сам пакет их тоже ничуть не смутил. Я переключился в режим радушного хозяина, исполнил нечто вроде своего фирменного поклона и приподнял полосатую холстину шатра, чтобы они могли войти.

***

Второе представление началось намного пышнее, чем первое. Это и понятно, пришли более люксовые гости, если можно так выразиться. Мысли Достоевского поглотил Дазай, потому что он смотрел вдаль, почти всем телом навалившись на край маленького стола. До конца представления отец не позволит себе водки, но потом наверняка выпьет. Меня подмывало спросить про Осаму, но сейчас не время. От нечего делать я высунулся в щель пыльного занавеса. Сейчас на арене как раз шла постановка с кодовым названием "Ледовое побоище". Это было нечто вроде сатирической сценки с претензией на очень сомнительный юмор. Горбуны и карлицы прыгают друг другу на спину, создавая живые башни, а потом талкивают друг с другом, "борются", и валятся друг на друга с визгом. Всё это, как вишенкой на торте, украшается однорукими и одноногими гимнастами под куполом. Я быстро нашёл глазами Огая. У него вид был сдержанно-скучающий, полагаю, ему все программы уже давно опостылели. Элис приложила палец к подбородку, на её губах блуждала улыбка, очевидно означавшая "какие же все тут тупые". Кьюсаки улыбался всегда, сейчас тоже. Я повернулся к Фёдору. – А парень случайно не суккуб? Вопрос вырвался сам собой, но парень действительно показался мне привлекательным, а так как с людьми (нормальными) я общался мало, то даже обычная симпатия для меня воспринималась напряжно. – Что? Нет, с чего ты взял? Я помотал головой, пакет зашуршал, цепляясь за воротник. Да ни с чего я не взял. Просто странно, что человек с первого взгляда кажется тебе сначала придурковатым и пугающим, а потом жутко привлекательным. Даже глаза блестели необычно. Мне хотелось, чтобы он пришёл ещё как-нибудь. Достоевский вырвал меня из моей рефлексии, он как будто и сам проснулся. – Своди наших гостей после представления в комнату Страха.