Тому, кто научил меня смеяться

Меня зовут Элиана Морган, и я училась на факультете Слизерин. Я была на втором курсе, когда Фред и Джордж Уизли покинули Хогвартс с грандиозным фейерверком, тогда я впервые по-настоящему обратила на Фреда внимание. В разгар тирании Долорес Амбридж, их выходка стала глотком свежего воздуха для всей школы. В Большом зале вспыхнули огненные драконы, вычерчивающие слова: «Свобода — это право, а не привилегия». По коридорам плыли разноцветные искры, превращающиеся в ухмыляющиеся лица близнецов. Даже я, слизеринка, не смогла сдержать улыбку. Мне было двенадцать, когда я поняла, что влюбилась. Это было глупо, почти смешно — я, из древнего чистокровного рода с традициями осторожности и расчёта, потеряла голову из‑за гриффиндорца, проказника и нарушителя правил. Но Фред был другим. Он умел заставить людей смеяться, даже когда вокруг сгущались тучи. Я никогда не говорила ему о своих чувствах. Для этого не было ни повода, ни смелости. Да и что могла значить для Фреда Уизли какая‑то малявка со Слизерина? Но я хранила эти чувства глубоко внутри — как тайную магию, как заклинание, которое нельзя произнести вслух. Годы шли. Мир менялся. Хогвартс больше не был безопасным убежищем. Дамблдор погиб. Пожиратели смерти проникли в школу. Мы учились защищаться, прятались, помогали друг другу. Когда началась Битва за Хогвартс, мне только исполнилось 15 лет. Я не должна была сражаться — нас, младшекурсников, пытались эвакуировать, — но я осталась. Осталась, потому что знала: он там. Я нашла его на седьмом этаже, рядом с Комнатой требований. Фред стоял плечом к плечу с Джорджем и Перси. Он смеялся, громко и звонко, отбиваясь от нескольких Пожирателей смерти. — Держись, сестрёнка! — крикнул он мне, хотя я не была его сестрой. Но в тот момент все мы были одной семьёй. А потом — взрыв. Обрушение стены. Я бросилась туда. Перси стоял на коленях рядом с телом, не в силах вымолвить ни слова. Джордж застыл в нескольких шагах, и на его лице читалось такое отчаяние, будто часть его самого только что умерла. Фред лежал неподвижно, всё с той же улыбкой, будто шутка ещё не закончилась. Его глаза были открыты, но в них больше не было того озорного блеска, который я так любила. Я упала на колени рядом с ним, не замечая, что вокруг всё ещё идёт бой. Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с пылью и копотью. Я хотела дотронуться до его руки, но не решалась — боялась, что, коснувшись, окончательно поверю в то, что его больше нет. Внутри меня что‑то сломалось. Не просто детская влюблённость — а вера в то, что добро всегда побеждает, что смех сильнее страха, что такие, как Фред, не могут умереть. После битвы я долго стояла у его гроба в Большом зале. Рядом горела свеча — обычная, дрожащая, не волшебная. Я смотрела на неё и думала, что теперь мир стал темнее. Где‑то внутри меня всё ещё звучал его смех, но теперь это была лишь эхо — далёкое и горькое. Я так и не сказала ему, что любила его. 15 лет. В 15 лет я узнала, что такое настоящая боль утраты. В 15 лет я повзрослела — так же внезапно, как погасла его улыбка. И теперь, когда кто‑то смеётся слишком громко, слишком беззаботно, я невольно оборачиваюсь. В глубине души я всё ещё надеюсь увидеть рыжую голову, озорной взгляд и услышать: «Эй, сестрёнка, не грусти — жизнь слишком коротка для этого!» Но он больше не придёт. Фред Уизли ушёл — так же ярко, как жил. И часть меня ушла вместе с ним.