Тому, кто научил меня смеяться

Ну вот, мне теперь тоже 20 лет… Столько, сколько на тот момент было ему. Пять лет прошло с Битвы за Хогвартс. Пять лет, а я до сих пор ловлю себя на том, что ищу в толпе рыжую голову и жду озорной улыбки. Время не лечит — оно просто учит жить с этой болью, как с невидимым шрамом, который ноет в сырую погоду. Я закрылась ото всех. Окончила Хогвартс, но почти не общалась с однокурсниками. Семья пыталась вытащить меня из этого состояния — мать настаивала на выгодных знакомствах, отец предлагал работу в семейном бизнесе. Но я отказалась. Вместо этого я сняла маленькую квартирку над лавкой «Всевозможные волшебные вредилки» в Косом переулке. Да, я помогаю Джорджу. Тайно. Он не знает, что это я. Каждый вечер, когда магазин закрывается, я пробираюсь внутрь через чёрный ход. Разбираю счета, составляю каталоги новых изобретений, проверяю запасы зелий для шуток. Иногда оставляю небольшие записки с идеями — например, конфеты «Слеза единорога», которые заставляют плакать от смеха, или портативные дымовые завесы для розыгрышей. Однажды Джордж заметил: — Джинни, ты опять что‑то тут натворила? — он хмуро разглядывал аккуратно разложенные по полкам товары. — Кто‑то систематизирует мои запасы. И, Мерлин свидетель, это не я. Джинни, стоявшая у прилавка, только рассмеялась: — Джордж, может, это дух Фреда помогает тебе? Он резко обернулся, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то — то ли надежда, то ли боль. — Не шути так, — тихо сказал он. — Это не смешно. Джинни прикусила губу и обняла брата за плечи: — Прости. Но… может, кто‑то действительно хочет помочь? Посмотри, как всё стало аккуратно. Может, стоит нанять помощника? Джордж вздохнул, провёл рукой по волосам — точно так же, как это делал Фред: — Я не хочу никого нанимать. Всё это… слишком личное. Фред и я… это было наше. Я стояла за стеллажом с летающими тарелками и сжимала в руках свиток с расчётами. Хотелось выйти, сказать: «Это я. Я хочу помочь». Но не смогла. Вместо этого я тихо выскользнула через заднюю дверь, оставив на прилавке новый эскиз — «Волшебные мыльные пузыри: плачь или смейся». Возможно, это глупо, возможно, это больно. Но так я ловила себя на мысли, что Фред бы одобрил. Улыбнулся, подмигнул, а после пошутил. Но одобрил. Я решилась сделать это. Решилась уйти тихо, но помочь перед уходом. Вот этого бы Фред точно не одобрил… Но жить без него? Взрослеть без него и улыбаться, словно ничего не было, — мне не хочется. Каждый вечер, пробираясь в магазин Джорджа, я всё острее чувствовала, как истончается нить, связывающая меня с миром. Помощь, которую я тайно оказывала, была словно последний мостик между мной и тем временем, когда Фред ещё был жив. Без этого мостика не оставалось ничего — только пустота, холодная и бездонная. В тот вечер я в последний раз вошла в «Всевозможные волшебные вредилки». Всё было как обычно: тусклый свет ламп, знакомый запах зелий для шуток, стеллажи с летающими тарелками и дымовыми шашками. Я аккуратно разложила товары, проверила счета, оставила на прилавке новый эскиз — «Волшебные мыльные пузыри: плачь или смейся». Руки дрожали. Я огляделась, впитывая каждую деталь. Это место хранило память о Фреде — его смех, его идеи, его дух. Здесь он был почти жив. Я подошла к окну и посмотрела на Косой переулок. Люди спешили по своим делам, смеялись, покупали подарки. Жизнь шла дальше — но без Фреда, без той искры, что когда‑то наполняла её смыслом. «Прости, Фред, — прошептала я. — Я больше не могу». На следующий день Джордж, придя в магазин, заметил, что что‑то не так. Записка на прилавке была не такой, как обычно, — в ней не было привычной искры, только тихая грусть. Он развернул листок и прочитал: «Джордж, я помогала тебе, потому что хотела сохранить частицу Фреда. Он был светом, а без него мир слишком тёмный. Спасибо за то, что невольно дал мне эту возможность. Прости, что не смогла остаться.

Элиана».

Джордж замер, сжимая бумагу в руке. Он огляделся, словно ожидая, что сейчас из‑за стеллажа появится озорная улыбка, раздастся знакомый смех. Но было тихо. Слишком тихо. Он вышел на улицу, вглядываясь в толпу, будто надеясь увидеть рыжие волосы, услышать голос, который скажет: «Джордж, не грусти — жизнь слишком коротка для этого!» Но улица была пуста. Ветер подхватил край записки, и она, кружась, опустилась на мостовую. Джордж сжал кулаки. Впервые за долгое время ему захотелось кричать — не от боли, не от отчаяния, а от несправедливости мира, который забирает тех, кто просто не смог жить без света, погасшего пять лет назад. Где‑то в глубине души он понял: она ушла вслед за Фредом — не физически, а так, как уходят те, кто больше не видит смысла оставаться. И теперь в магазине, полном шуток и веселья, стало ещё тише. Ещё холоднее.