Руки

Она носила белые лайковые перчатки. По-столичному аристократично, выразительно, очаровательно и необыкновенно для такой провинции и для такой свободной девицы. Вот что бросилось в глаза ему и понравилось. Это были перчатки фрейлины, перчатки важной и нежной персоны. Изящество и неспешность каждого движения пальцев, каждого случайного прикосновения подчеркивались этими перчатками. Их хотелось аккуратно стянуть с элегантных рук и поглядеть на кожу под ними. Хотелось с того самого момента, как она загадочно подала руку для пожатия на мосту. Суровый жест, к которому она привыкла у Юлии и Андрея, смотрелся как-то неправильно и при том совершенно естественно для нее самой, всей такой воздушной. И она позволила стянуть эти перчатки беззастенчиво, без жеманства, точно перчатки совершенно ничего для нее не значили. Так же беззастенчиво сняла она с него его чёрные, мрачные и блестящие. Вот они, контрасты… Вот они, успокаивающие и привлекающие контрасты. Даниил не понимал, как вышло так просто, так бездумно поддаться незатейливым ласкам рук, которые никогда не знали работы, рук, созданных исключительно для эстетики. Потом осознал вдруг, что никогда не чуждался эстетики. Зачем же было чуждаться в этот раз? От её узких, мягких ладоней пахло грушей. Пальцы касались легко-легко, невесомо, щекотно. Удивительно, что не оставляли после себя мерцающей, золотистой пыльцы. Казалось, что каждое движение должно было сопровождаться драгоценным пёстрым блеском. — Ты фея, Ева. Самая настоящая… — Ты слишком высоко ценишь меня, мой Даниил… Я не умею совсем ничего волшебного. — Это неправда, — ему не хотелось произносить слово «ложь». Оно было слишком сильным и грубым, — Ты отлично знаешь, что это неправда… Прозрачные косточки запястий ненавязчиво позвякивали тонкими золотыми браслетами, когда Ева нежно брала руки Даниила, целовала выразительные белые костяшки, гладила его острые пальцы, когда касалась одежды и кожи, когда растрёпывала его чёрные волосы. У него были руки твёрдые, сильные даже иногда, кожа совсем белая, часто холодная и шершавая. О неё приятно было тереться по-кошачьи щекой. Он перехватывал, целовал сам, любовался… О таких руках наверняка пишут стихи. Об идеальной, вытянутой, овальной форме ладоней, о длинных пальцах с аккуратными округлыми ногтями и гладким блестящим лаком, о светлой, тёпло-бледной коже, о горячих касаниях мягких подушечек, о лёгкой дрожи и до безумия женственной трепетности. Но Даниил не знал. Он стихов никогда не писал, сборники поэзии открывал последний раз в учебные годы и уже ничего оттуда не помнил. — Ты создана для прикосновений. Для таких вот свободных, близких… — А я-то себя спрашивала так долго, зачем же я нужна, зачем появилась… — улыбнулась Ева. Ловкости её рукам тоже было не занимать. Так скоро она справлялась с любой одеждой, так беззаботно подцепляла ногточками всякие пуговки и застёжки, такими умелыми, гибкими жестами предлагала тканям соскользнуть с плеч, с талии, с бёдер… — Да, именно для этого. Для тепла, для ласк, для ощущений. Чувствуешь? — Чувствую. Ты бы не стал врать мне…