Мужчина

Ландо часто говорил, что они цирковые артисты. Мол, шутят, пляшут, снимают бессмысленные фансервисные видео, чтобы развлечь болельщиков — чем не клоуны? Выполняют сложные трюки на глазах у сотен тысяч людей. Надевают шмотки, которые им бесконечно таскает стафф, улыбаются по команде, смеются, даже если ничего смешного нет. Оскар, попав в McLaren, быстро принимает правила игры: шутить, улыбаться, не грубить, не ругаться матом, создавать свой личный позитивный образ и поддерживать папайевый семейно-дружелюбно-приторный бренд. Настолько семейный и дружелюбный, что весь интернет стоит на ушах, когда Зак с Андреа выбирают своим фаворитом Норриса в 2025 и душат в зачатке любые попытки Оскара отыграть очки в личном зачете. McLaren — команда, в которой сбываются мечты. Никогда, правда, твои: скорее Брауна, Стеллы, миллионов болельщиков, команды, блять, хотя бы Ландо, в конце концов, но никогда не мечты Оскара Пиастри. Пока ещё нет. «Ты только начал». «Подожди. Твое время придет». «Почитай старших, Оск, он тоже ждал годами — был вторым беззубым номером, прежде чем заслужить приходящие сегодня лавры». Оскар не хочет ждать: он талантливый, он усердный, он выгрызал зубами себе шанс попасть в эту шарашкину контору. Учился за троих: сдал выпускные экзамены на отлично, потому что отец сказал, что гонки будут в его жизни ровно столько, сколько будет хорошая успеваемость. Он заебался себе отказывать, убеждать себя, что ему нужно потерпеть, вот-вот, совсем чуть-чуть, ещё немного, скоро все будет, как надо, ещё самую малость побыть вторым номером. Во всем. Ландо — отличный клоун, он справляется с этим просто на ура: веселый, но когда нужно — грустный, жалостный; заводит толпу на вечеринках, играет в гольф, задирает футболку, если в твиттере давно не вспоминали о его существовании. Будучи пьяным надевает майку «Eat pussy it’s vegan», после чего отдел по связям с общественностью публикует в сети гребанное видео с приготовлением смузи, Боже, блять, жаль что они недостаточно смелые, чтобы дать ему приготовить веганский, мол, поняли-поняли, вы уверены, что поняли? Пиастри не такой. Никогда не был таким. Он неуклюжий, неловкий, задает кучу наводящих вопросов, невольно разрушает любой юмористический сетап, организованный командой. Оскар не клоун — он гонщик. Что вообще-то не должно было стать проблемой: он пришел сюда, блять, учавствовать в гонках, а не быть лицом протеина, фонда по борьбе с какой-то херней, или поддержки какой-то херни, что в сути одно и то же: за все хорошее и против всего плохого; он просто хочет пилотировать. И все. Стать чемпионом мира. Все чаще он думает: «С McLaren — или без. Не то, чтобы это теперь было важно». Поэтому он отчасти и не выпадает в осадок, когда Ландо говорит, что все кончено — это часть его личности, неотъемлемая черта Норриса как такового: позавчера он циркач, вчера — клоун, а сегодня фокусник: его главное, блять, представление — просто взять и исчезнуть. Справедливости ради, он попытался выдавить короткое «Извини», будто это что-то значило. Боже, это даже звучало нелепо. Извинись он по-настоящему, что бы он сказал? «Извини, что мы передергивали друг другу последние пару месяцев»? «…Извини, что я больше не хочу продолжать»? «Извини, что ты, вроде, подумал, что это что-то серьезное, правда, мне очень неловко, стыдно и неудобно, но я просто искал дырку где-нибудь поблизости, в идеале, чтоб даже не выезжать из паддока. Извини» — с этой своей улыбочкой. Мудак. Ладно, он хотя бы не стал врать и увиливать: сказал как есть. Это свое злоебучее задушенное «Извини». И сообщение через пару часов: «Так будет лучше, Оск». А потом три истории в Instagram, где он практически вылизывает шею какой-то блондинки. Оскар все время себе повторяет: он не имеет права расстраиваться или грустить. Они, вероятно, вытворяли все, что хотели, все что могли — целовались, кусались, трахались, ссорились, хлопали по плечу на подиумах, глотали сперму друг друга, шутили, играли в приставку, подкалывали друг друга, обгоняли на треке, обменивались плейлистами, заказывали друг для друга еду, попробовали «шестьдесят-девять», смотрели кино в номере отеля. Они не делали только одного — они никогда ничего друг другу не обещали. Так что несправедливо было бы наматывать сопли на кулак из-за трагичного расставания, потому что это не оно. Нельзя расстаться, если вы не обсуждали, встречаетесь ли. Тем не менее, он чувствует, что его мажет: британская оторва с лицом твинка и телом блядского греческого бога, зараженная чумой и бешенством, — слава Богу, хотя бы без хламидий или ещё чего похуже — что-то в нем серьезно подломила. Мудак, честное слово. Как специально. Нашел траекторию: заходите сзади, проезжайте мимо простаты налево, выше, значительно выше, будьте осторожны с ребрами: вот оно — сердце. Вытаскивайте ключ из зажигания. А потом нахуй сожгите свой автомобиль, как есть, и скажите «Извини». Хорошо-хорошо, он знал, что это не навсегда. Если бы этот еблан только посмел бы выстонать что-то типо «навсегда» или, не дай Бог, «люблю», Оскар ударил бы его по лицу. При таком раскладе он сто процентов выбирает вариант — быть маленьким двадцати-с-хвостиком-летним австралийским мальчиком, у которого в жизни не было никаких отношений ни с парнями, ни с девушками, — только эта странная херня с Ландо, — но хотя бы не наебанным. Оскару нравится думать, что он знал, на что шел, знал, что это так закончится. Что хотя бы это он мог контролировать. Но это не отменяет того факта, что все, что у него когда-либо было в жизни: неловкий, но хотя бы все проясняющий поцелуй с Лили в старших классах еще в Великобритании, из-за чего он теперь не может отделаться от скребущего чувства внутри себя, каждый раз, когда вспоминает о школе; и грязная, засаленная, противная, воняющая эмоциональная мясорубка с Ландо по практически-всему-ебаному-миру. И это уж он молчит о том, что смотреть на Ландо, так легко отказавшегося от него, предпочевшего ему кого-то другого, ему предстоит каждый день, если он хочет продолжать строить карьеру. Ну просто супер. Всю жизнь мечтал.

***

Оскар никого не ищет. Типо, вообще. Он достаточно взрослый и осознанный, чтоб понимать, что ничего хорошего из этого не выйдет: ни ногой больше в этой болото, в грязное месиво под ногами, похожее на мартовскую грязь под ботинком. Он какой угодно, но не глупый — он умеет учиться на своих ошибках. Осталось продержаться примерно восемьдесят лет или около того. Ландо сияет, как рождественская елка, что ощущается ещё более комично, потому что на календаре июнь. Гребанный фрик, кажется, счастлив: вчера в одном клубе — с одной, сегодня на яхте — с другой, завтра — кто знает, может, он даст в рот еще какому-нибудь пилоту. Может, раздвинет булки сам. Ландо Норриса невозможно предсказать, предугадать, — это Пиастри понял на собственном местами горьком, местами сладком, иногда — соленом, мускусном, опыте. Злоебучий Ландо — Оскар дал себе слово, что не позволит себе ныть по этому поводу. Хотя бы до межсезонья. Дальше будет видно. Пиастри глубоко вздыхает. Видеть улыбающегося, счастливого, танцующего, флиртующего с кем-то Норриса — то самое чувство в животе, когда ты понимаешь, что буквально ничего не можешь с этим сделать, и тебе остается только принять это и позволить этому случиться. Часть его мелочно хочет, чтобы Ландо выдал какую-нибудь дикую провокацию, наговорил обидных слов, обидел его, публично выкинул какую-нибудь чушь, чтобы у Оскара появилась достаточно весомая причина его возненавидеть или перестать мелькать в одном кадре в профиле McLaren в Tik Tok. «Кто угодно, но только не любовники, хах». Вот уж действительно иронично. — На тебе лица нет, — говорит из ниоткуда появившийся Макс Ферстаппен. Оскар пропустил момент, когда за ним начали наблюдать. — Конечно, кто будет рад перед медиа-днем, если на улице под тридцать градусов жары, — легкомысленно пытается отшутиться Оскар, стараясь не думать об этом, не думать об этом, не думать об этом. — Это не то. Другое. — Макс облокачивается на стену позади себя. — Это не медиа-день. Он великодушно, снисходительно улыбается. Будто что-то понимает. Как будто кто-то вообще может это понять. — Хах, трудный день, — Пиастри выдавливает улыбку: — Не выспался. Зато ты выглядишь счастливым, — он пожимает плечами. Перевести тему, перевести тему, перевести тему. Прямо сейчас. — Я люблю Испанию. Еда здесь, — Макс улыбается, — просто шик. Музыка. Невероятно красивый язык, похожий на мелодию. А женщины... настоящая роскошь. — Поверю на слово. Макс запрокидывает трясущуюся от смеха голову назад, его голос звучит гораздо тише, чем раньше: — Незачем. Ты все равно не стал бы интересоваться, верно? Все внутри Оскара замирает. — Я не понимаю, о чем ты. Это похоже на панику, удушающее чувство где-то в животе, груди и глотке одновременно: нет-нет, он не имеет этого в виду на самом деле. Это не по-настоящему. Об этом знал только Ландо, и пусть у него реально язык без костей и он постоянно пытается болтать о чем угодно, лишь бы не возникло тишины, которую он, видимо, физически не может переносить, но он не пропизделся бы о таком. То есть, буквально, какого черта? Эмоции, судя по всему, слишком быстро сменяются на лице Оскара — у него лицо, блять, с субтитрами: Макс с улыбкой поднимает руки в защитном жесте и посмеивается, что заставляет его плечи немного трястись: — Нет-нет, он ничего не говорил, честно. Не переживай на этот счет, я уверен, что он никогда не поступил бы так. Он не злодей, он просто... — Ферстаппен подбирает слово, — ...маленький. Ну, слишком юный. Глупый. Оскару трудно дышать. Слава Богу, у Макса есть хоть сколько-то эмпатии, так что он уходит на другой конец конференц-зала. Да чтоб его. И Ландо — тоже. Да нахуй их всех вообще.

***

Почему-то Макс начинает таскаться за ним, как пес. Оскар, пытаясь себя занять — не пересечься с Норрисом в гостевой зоне McLaren — идет в какой-то ресторан недалеко от паддока — Ферстаппен появляется там через час и, кажется, только и делает, что смотрит, как Пиастри ковыряет вилкой какое-то изысканное красивое блюдо, чтобы не съесть ни кусочка с тарелки и оплатить счет, оставив щедрые чаевые. Когда Оскар говорит в интервью, что хотел бы попасть в местный японский музей — это первое, что пришло ему в голову перед журналисткой — он получает сообщение с незнакомого номера: «Я тоже хотел. Забронировал весь зал, чтобы ты мог посмотреть на эти катаны, мечи, маски, хз, что там еще, сколько хочешь, не чувствуя, что тебя кто-то подгоняет или торопит. Культура и все такое. Экскурсовод говорит по-английски, так что меньше народа — больше кислорода. Макс.». Он вежливо отвечает: «Спасибо. В другой раз. Мне нужно поработать на симуляторе сегодня». Он не идиот, он знает, к чему все катится: он ни за что не полезет в это снова. Это как менять шило на мыло — это будет больно, бессмысленно и он потеряет возможность смотреть и ему в глаза тоже, не чувствуя себя ужасно. Оскар Пиастри больше не поведется на это. Утром, когда он готовится к квалификации, гребанный Макс Ферстаппен машет ему рукой и зачем-то — Господи, да чтоб вас всех — подходит к нему с какими-то распечатанными листами в руках. Оскар из вежливости кивает ему в ответ головой и пытается придумать, как бы побыстрее закончить этот разговор. — Оск, ты не мог бы взглянуть свежим взглядом? — Он обезоруживающе улыбается, у глаз появляются морщины, — у меня уже голова идет кругом, честное слово, — белые и ровные зубы Ферстаппена видны практически полностью, как и каждый раз, когда он выглядит достаточно радостным. Оскар берет в руки листы. Боже, он показывает ему свою телеметрию. — Блять, ты сошел с ума? Мне вообще можно держать это в руках? — Пиастри вскидывает взгляд к лицу Макса. — Да, конечно. — Он немного смутился: — Я же сам принес это и дал тебе. Никаких нарушений и прочего. Посмотри, скажи, что думаешь. Побороть себя очень сложно. У него в пальцах блядская телеметрия Макса-четырехкратного-чемпиона-мира-Ферстаппена. Ни один здравомыслящий человек не удержался бы. Оскар медленно опускает взгляд. — ...а что именно ты хочешь от меня? — Он не отрывает глаз от помятой бумаги, будто боится, что кто-то может вырвать данные из рук. — Посмотри внимательно на третий и четвертые повороты. Ты бы сделал так? — Макс заметно расслабляется. — Так круто обсудить это не с инженерами, а с человеком, который реально понимает, о чем идет речь, — он убирает руки в карманы. — С тем, кто делает это сам. Ну, ты понимаешь... Пиастри практически прожигает дыру глазами: — Ты поздно тормозишь. Почему? Я начинаю выжимать педаль на пятнадцать метров раньше, там может занести. Это неоправданный риск. — Нет, если ты доверяешь своей машине. Если ты умеешь доверять чему-то вообще, — его голос звучит странно, — ну, концептуально. Попробовать, решиться, — Макс не отводит глаз, он, кажется, даже моргать перестал. — ...положиться на... машину. Не так сильно все контролировать, Оск. Отпустить хотя бы на пятнадцать метров. Оскар сглатывает. — Возьми. Не знаю, чем тебе могло бы помочь мое мнение: у меня опыта-то кот наплакал. Мне еще не выдавалось много шансов попробовать довериться... машине. Ну, кроме... может быть, один раз — но тогда я потерял управление. Сидел, держа руль в руках, не в силах отпустить его, хотя знал, что отобью ладони отдачей от столкновения с отбойниками. Макс медленно говорит: — Ты потом снова сел за руль. Даже после того, как отбил руки. Пиастри тушуется окончательно. Он начинает высматривать кого-нибудь достаточно знакомого, чтобы завязать разговор о погоде, о гонках, о квалификации, шинах, домашних питомцах, о любой херне, которую обсуждают люди. Ферстаппен удивительно хорошо его читает: — Я пойду, знаешь, ну, квалификация. Оскар хочет удариться головой о стену. Проехав свой быстрый круг, он выезжает на еще один: на удивление, ему хватает времени на еще одну попытку, глупое стечение обстоятельств, не больше, и пробует выжать педаль тормоза позже. Он отыгрывает 0,2 секунды от своего лучшего времени. Он думает: «Да иди ты нахуй. Этого не может быть». Уже сидя в отеле он пишет: «Спасибо.». Макс ничего не отвечает.

***

Шаг за шагом они сближаются. Не зря говорят, что Ферстаппен не умеет отступать. Сдаваться. На одном из следующих этапов в гостевой зоне McLaren они сталкиваются с Ландо — тот, кажется, из приличия или чувства вины, кто разберет — тоже старался избегать Оскара. — О, Оск, — Ландо широко неестественно улыбается, растягивая уголки губ так сильно, что мышцы на шее напрягаются и выглядят некрасиво. Ему, очевидно, неловко. — Как дела, братан? Охренеть просто. «Братан». Это звучит так неправильно, что Пиастри на секунду выпадает из реальности. Братан? Блять, братан. Он невольно поставляет это конченое «братан» в контекст разговоров, которые он представлял себе каждый день. «Помнишь, как я оттрахал тебя в Бахрейне в прошлом году, братан?» «Братан, классный хер, я рад, что все так сложилось». «Извини, братан». От последнего варианта во рту появляется кислый привкус. Пиздец. Извини, братан. — Все супер, — он старается улыбнуться, — собираюсь пойти перекусить. — Самая лучшая часть в нем: та, что воспитывалась мамой, вне всякого сомнения, говорит: пригласи его тоже. Ну, как ебучего братана, как будто ничего не было. — Эм, ты... Но — нет. — О, а я, слушай, опаздываю, мне нужно... Оскар не слушает дальше. Спасибо, Господи, и за малые милости твои! Они скомкано прощаются, большая удача, что никто из них не протягивает другому руку, потому что это странно: пожимать руку, в которую ты бесчисленное количество раз кончал, в таких обстоятельствах. Пиастри сидит в столовой за самым дальним столом и впервые задумывается о Максе Ферстаппене. Он себя одергивает: недопустимо. Нет-нет-нет. Оскар быстро берет телефон в руки и заходит в Twitter, пока не стало слишком поздно. В ленте он видит: «Есть киски — по-вегански? Бро, наверное, очень разборчив в еде, хах». И смайлики: смеющиеся, с закатившимися глазами, с улыбками, с глазами-сердечками. Он хочет написать: «мой братан воспринимает мир, как шведский стол, он ни в чем бы не отказал себе», но знает, что пиар-менеджер и пресс-аташе распнут его: такое можно только Ландо. Он убирает телефон в сторону. Если у него есть выбор: думать о Ферстапенне или Норрисе, уж лучше Макс. Макс хотя бы не опрокинул его через хуй и не сказал потом дежурное «Извини». Вообще-то, он довольно мил. Но об этом думать нельзя. Оскару много о чем нельзя думать, раз уж на то пошло, так что большая удача: он буквально чемпион в дисциплине «Задавить в себе интерес к чему-то, поверить, что перетерпел, а потом разъебаться из-за пары слов, брошенных через плечо в коридоре». Он — лучший. Чемпион 2024, 2025, 2026 годов — последний титул досрочно, до гонки в Абу-Даби. — Задумался о чем-то? Хмуришься, — вспомнишь солнышко: вот и лучик. Макс Ферстаппен в гостеприимной зоне McLaren, во что невозможно поверить, будучи трезвым и вменяемым. — Что ты здесь забыл? — Оскар оглядывается, как вор, хотя это его территория. — Ты не вышел обедать на кафешку у входа в паддок. Последние гоночные уикенды ты обедал не... — он оглядывается, — ...здесь. — И ты пришел сюда? Макс пожимает плечами. Они молча сидят за столом: Оскар размазывает овощи из салата по стенкам тарелки, стараясь не отрывать от нее взгляда, Макс просто сидит рядом, занимаясь Бог знает, чем. — Зачем ты пришел? — ворчит Оскар. — Привлекаешь внимание. — Мне показалось, что тебе одиноко. Ты ел один на протяжении недель. Разве в компании не веселее? — он улыбается, как придурок. — Ты не ешь. — Я постеснялся подойти к линии раздачи. Оскар бросает в его сторону булочку с маком со своего подноса. Макс перекатывает выпечку в руке. — Можно ничего не говорить. Разговоры вообще во многом переоценены. Я никуда не уйду, Оскар, нам некуда торопиться. Можешь говорить, когда будешь готов, все в порядке. Пиастри знает, что на них смотрят: механики, перекладывающие бумажки бюрократы, кто-то, кто называет себя «креаторы», чем бы они не занимались здесь, секретари, ассистенты. Запоздало он думает: «Слава Богу, хотя бы Ландо здесь нет». — Ты смущен? — Ферстаппен, очевидно, чувствуя себя свободно, кладет голову на сложенные руки, — тебе не по себе от мысли, что кто-то не стесняется быть рядом с тобой на публике? Кто-то не стесняется того, что он сидит рядом с тобой, Оскар? Не боится, что его увидят? Узнают об этом? Пиастри морщится. — Да пошел ты. — Вряд ли он сам ожидал, что слова Макса так сильно его заденут. — Нет, я серьезно. Иди нахуй. Улыбка на лице Макса становится натянутой. Он кивает головой и медленно выходит из-за стола и, видимо, с территории гаража.

***

Макс-долбанный-Ферстаппен настигает его снова на медиа-дне на Сильверстоуне. Конечно, именно там. Куча людей выносят огромные картонные головы Ландо Норриса перед собой, из каждого угла слышится его имя, каждая третья голова в кислотно-желто-зеленой панамке и это настолько ярко, что Оскару режет глаза. Не от того факта, конечно, что Норрис целовался с моделью вчера в клубе, не от того, что Оскар от недостатка личного опыта все еще стыдливо дрочит на воспоминания полугодовой давности, разумеется, нет. Просто ярко. Кто-то из журналистов привлекает его внимание: — Как ты справляешься с давлением, что на тебя оказывается прямо сейчас, Оскар? — он неосознанно хмурится и немного наклоняет голову в сторону, слушая, — твой напарник выступает гораздо лучше чем ты, как думаешь, это связано с опытом или психологической устойчивостью? Как ты думаешь, чего тебе не хватает, чтобы добиться результата? Пиастри беспомощно открывает и закрывает рот. В голове мысли лихорадочно сменяют друг друга — что он вообще может ответить на это? Отшутиться? Это глупо. Перевести тему? Очевидно. Может, просто расплакаться прямо здесь и вывалить «Ох, ну что вы, все в порядке, дайте мне время пережить мое не-расставание с моим не-парнем, на которого я смотрю каждый день и о чьей ебле я узнаю в раздевалке перед стартом, и я покажу достойный результат», но решает, что это слишком. Низкий хрипловатый голос разрезает повисшую тишину: — Из какого вы издания? Или канала, откуда вы? Мужчина. — Пиастри вскидывает взгляд: Макс выглядит расслабленным, но это обманчивое впечатление, совершенно ложное. — Кажется, вы не совсем понимаете, о чем говорите, верно? Вы сидите в мягком кресле и работаете с клавиатурой, только и всего. Вы, вероятно, даже не в состоянии представить себе те перегрузки, с которыми сталкиваются пилоты. Вы апеллируете статистикой, но забываете, что мы — живые люди. Что мы можем болеть, страдать, уставать, разочаровываться. Что ваши блядские, — в зале начинается гудение. Пиар-менеджер Red Bull закрывает лицо ладонью, — ...слова относятся к людям, а не машинам. — Он срывается и начинает говорить злее: — Сядь в его болид и умудрись проехать хотя бы в пять раз медленнее, чем он. Если вы хотите заголовков — пиздуйте на Netflix, чтобы узнать, кто с кем спит и у кого проблемы с результатами. Следующий вопрос — по технике, или я ухожу. В зале стоит тишина, пока Нико Росберг не задает вопрос о мощностях двигателей и изменениях, принятыми командами, для соответствия регламенту. Макс ловит Оскара после пресс-конференции, как щенка: — Ты как? Пиастри поджимает губы. — Нормально. Эм... спасибо, наверное? Я еще не уверен: команда не сказала, как я должен себя вести. Плечи Ферстаппена расслабляются. — Ты можешь сам решить, как себя вести. Нахуй McLaren. Почему-то Оскару смешно. Они посмеиваются, как дети. — Мне жаль, что ты расстался с парнем, — говорит Макс, хотя, вопреки собственным словам, он не выглядит расстроенным. — Просто… — он вздыхает: — не то, чтобы ты многое потерял, Оскар. — Брови Пиастри взлетают вверх в замешательстве. Макс продолжает: — Ты был с парнем. Веселым, легким на подъем, парнем, любящим вечеринки и все такое. Может, тебе грустно, но ты заслуживаешь большего. Мужчину, для которого ты был бы приоритетом. Не заменой Карлосу, не мальчиком для быстрого траха между гонками. Всем. Оскар краснеет. Щеки заливает жаром. — Поужинай со мной. Я тебя приглашаю. — Я не буду с тобой спать, — выпаливает Оскар, чтобы прояснить ситуацию. Этого не случится. Даже если он неплох. А он, блять, пока очень-очень хорош, если быть предельно честным. — Отлично, потому что я рассчитываю увидеть в твоих руках нож и вилку. Им приходится разойтись, потому что строгий менеджер Макса, закатывая глаза, зовет его в переговорную. Пиастри улыбается. Макс растягивается в ответной улыбке. Только ужин. И все — только ужин.

***

— Тебе здесь нравится? Оскар оглядывает роскошный зал ресторана: везде лоск, шик, скатерти, кажется, из сатина, тарелки блестят под приглушенным освещением. — Я чувствую себя идиотом из-за того, что приперся в потертых джинсах и толстовке. Неуместно. — Ты не бываешь неуместным. Возможно, тихим, иногда — незаметным, если не выискивать глазами персонально, но неуместным — никогда. — Макс выглядит таким довольным, что Пиастри хочет натянуть капюшон на голову. — Замолчи. Как будто чувствуя, злоебучий Ландо Норрис пишет ему сообщение впервые за месяцы: телефон прокатывается по столу, на экране высвечивается имя, Оскар уже готовится вежливо извиниться за потраченное время и усилия, потому что рассказывать весь этот кошмар последних месяцев, пытаясь объяснить, что это все ничего не значит, они совсем уже... — и прочее — это ад, через который он пока не готов пройти. Он вздыхает. — Ответь. — Оскар беспомощно открывает рот, чтобы сказать, что это может подождать, в конце концов, они теперь братаны и... Но Макс его перебивает: — Я не буду тем, кто будет заставлять тебя прятать переписки с другими мужчинами. Я хочу, чтобы ты сам предпочел говорить со мной, а не с ними. Это займет время, но оно того стоит. Я уже говорил: я — взрослый, мне не нужно доказывать что-то, объяснять, я не буду заглядывать тебе через плечо или брать твой телефон, пока ты в душе. Это работает не так. Пиастри неуверенно тянется к телефону: «Мы собираемся пойти в клуб через пару часов, хочешь с нами, бро?». Отвечает: «Нет, но спасибо, что позвал, братан. Не могу». Подумав, он отправляет второе сообщение следом: «Извини». — Я закончил. Спасибо за терпение. — Терпение — это добродетель, Оскар, — Макс поднимает бокал над столом. — Тебе больше нравится белое или красное вино?

***

Оскар не до конца понимает, как он оказался у Макса дома. То есть, они пили красное полусладкое — единственное вино, которое было ему знакомо, потом Ферстаппен, кажется, дважды платил сверху, чтобы заведение оставалось открытым даже после полуночи, потому что они разболтались о том, какой у кого был любимый покемон в детстве, или что-то такое. Он не уверен. Пока единственное в чем он уверен — Макс целует его у стены, поглаживая его нижнюю челюсть и шею. В штанах твердеет. Он продолжает целовать его, пока рука скользит ниже: приподнимает его глупую черную толстовку, гладит косые мышцы, наминает бок. Оскар запрокидывает голову в задушенном стоне. — Я... Стой, я... У меня не было... — Не переживай об этом, хорошо? Не думай ни о чем, хотя бы сейчас, пожалуйста. — Макс опускается ниже, сползает вдоль его тела. Ебанный свет, Макс Ферстаппен собирается отсосать ему. В глазах темнеет. Он сам расстегивает его ремень, выталкивает пальцем пуговицу и тянет язычок молнии вниз. Ферстаппен, уже стоящий на коленях, поднимает на него свои голубые глаза, которые сияют в свете ламп в прихожей: — Эй, Оск. Держись за меня, хорошо? Не только сейчас. — Он облизывает губы. — Блять, ты такой красивый, пиздец просто. — Макс сглатывает. — Вообще. Завтра, послезавтра, через неделю, через год. Имей в виду, что ты можешь на меня положиться, договорились? И после этих слов — как будто этого было недостаточно — он широким движением облизывает головку члена. Оскар практически свистит, с шумом втягивая воздух в легкие. Ферстаппен опускается на член с удивительным мастерством: вероятно, он делал это раньше, что, вообще-то неважно, он старается — он, очевидно, очень озадачен тем, чтобы Пиастри было приятно, блядски приятно. Родинка на его губе заметна при детальном рассмотрении, она, блять, двигается, потому что он насаживается ртом, примеряя то одно положение, то другое, постоянно пытаясь найти что-то, коснуться всего: длины, чувствительной головки, обвести языком основание, проследить каждую из вен, он стонет, что провоцирует вибрацию из горла, стенку которого Оскар ощущает буквально при каждом толчке. — Блять... Макс... Блять... — Он закусывает свой рукав. — Ебать... Ферстаппен отстраняется: — Не сдерживайся. Эти звуки... — он кладет руку на свою промежность, — они мои, понимаешь? Отдай их. Это мое. — Оскар вот-вот скатится по стене сам. — Не вздумай прятать это. Моему партнеру хорошо, и я хочу это слышать. Моему мальчику. Тебе. — Его голос становится ниже: — Не смей сдерживаться. Оскар глубоко протяжно стонет. Макс выглядит самодовольным, продолжая заглатывать его член глубже. Оскар не был ни с кем после... вынужденного затишья. Он немного — вероятно, сильно, — пьян и вид гребанного четырехкратного чемпиона мира Макса Ферстаппена, который приложил все усилия, чтобы ему понравился сегодняшний день, с этими растянутыми красными губами, алыми щеками, блестящими, — оооох, блять, — глазами, нахрен сводит его с ума. Он чертовски близок, позорно близок, если честно, и стоит ему только попытаться оттолкнуть плечо Макса рукой, как он недовольно мычит, чтобы отстраниться на секунду: — Ты такой хороший... Так отлично справляешься, — это абсурд: он не делает буквально ничего, кроме, разве что, нечленораздельного мычания и стыдных стонов, которые не может удержать в груди, но Ферстаппен продолжает: — ты такой красивый, Оскар, — он прикрывает глаза, — такой открытый, такой нежный и чувствительный, блять, я кончу только от одного этого вида, даю слово... Не отталкивай меня. Дай мне... — он возвращается обратно, не закончив предложение. Внизу живота тянет, Оскар чувствует, как его бедра напрягаются и он весь вытягивается в рост. Макс ускоряется. И тогда он кончает. Кончает в глотку, буквально в горло, Макса-чтоб-его-Ферстаппена, закатывая глаза и держась руками за его русые немного отросшие волосы, пока сам Макс прижимается носом к его лобковой кости. Как только член перестает едва ощутимо сокращаться, он медленно снимает свою голову, стараясь удержать все во рту. Оба загнанно дышат, привалившись к стене — Оскар все-таки сполз вниз, присаживаясь рядом. В конце концов Макс встает выпить воды и бредет в одну из комнат. Оскар Пиастри краснеет, к глазам поступают слезы. Через пелену он слышит: — Чай или кофе? — Какого хрена? — Макс выходит обратно в коридор, приподнимая бровь, всем видом намекая, чтобы Оскар продолжил. — Ты спрашиваешь у меня про чай прямо сейчас? Ты ненормальный? — Хочешь еще вина или, слушай, кажется, у меня был ром и джин, но я не уверен, дай мне проверить... — Ты в своем уме? Ты только что... — Лицо горит от смущения. — ...и теперь спрашиваешь, что я буду пить? — А чего ты хотел? Оскар останавливается на полуслове. — Не знаю. Ты... И я... — Будешь моим парнем? — Макс приваливается к косяку. — Отношения. Ты и я. Эксклюзивно. Без... кого бы то ни было еще. Будем гулять, ходить вместе обедать, я куплю тебе какую-нибудь хорошую машину, ты мне — запонки или часы, не знаю, что еще можно подарить, придумаешь. Не обещаю, что смогу взять тебя за руку каждый раз, когда буду этого хотеть, но думать об этом буду точно постоянно. Так сойдет? Пиастри теряется. — Ты подумай пока, хорошо? Я поставлю чайник.