Обычный день банды Майкла

Июнь 1983 года. Солнце стоит в зените, плавя асфальт на парковке. Воздух дрожит маревом, смешивая запах раскаленного битума, дешёвого бензина с заправки через дорогу и сладкой, приторной ванили от автомата с мороженым у входа. Дверь — обшарпанная, с облупившейся жёлтой краской — распахивается. Колокольчик над ней издаёт не звон, а дребезжащий, больной металлический кашель, который тонет в вязком гуле посетителей. Внутрь входят четверо. Их кроссовки — «Keds» и «Converse» — оставляют влажные следы на плитке. Сквозь распахнутые двери в зал врывается уличный шум, но почти сразу глохнет в акустике помещения — помещения, которое пахнет жареным жиром, хлоркой, дешёвым порошком для ковров и чем-то ещё... металлическим. Холодным. Очень старым. Свет здесь — агрессивно-веселый. Прожекторы на сцене бьют в глаза так, что болят слёзные железы, выбивая тени из-под столов и делая лица посетителей плоскими, как маски. Красные, синие и желтые гирлянды мигают в такт механическому ритму. На сцене, в луче света, стоят они. Фредбер — массивный, золотистый, с бездонными чёрными глазницами, в которых едва заметно шевелятся крошечные белые точки. Его голова чуть дергается влево-вправо, когда он «играет» на микрофоне. Слышно, как скрипит его шея — сухой, наждачный звук, похожий на трение костей. Спрингбонни стоит рядом, его длинные заячьи уши подрагивают от внутренней вибрации сервоприводов. Из динамиков хрипит «Pop Goes the Weasel» — мелодия, которая здесь звучит бесконечно, как заезженная пластинка, и в ней слышен этот тихий, едва уловимый металлический треск суставов. Майкл Афтон чувствует, как пот стекает по его позвоночнику под майкой. Воздух в зале — тягучий, как сироп. Кажется, что он оседает на коже липкой плёнкой. Он щурится, оглядывая зал: дети вдалеке ползают под столами, кто-то размазывает томатный соус по пластиковой скатерти. Всё это — не его мир. Его мир — это его банда. Саймон наклоняется к нему. От него разит жвачкой «Juicy Fruit» и потом. — Майк. Смотри. — шёпот Саймона слишком громкий для шёпота, в нём слышна влажная усмешка. — Твой братец опять в норе. Сидит, молится своему плюшевому богу. Майкл медленно поворачивает голову. Его челюсть слегка сжимается — мышцы на скулах перекатываются под кожей. Он смотрит в тот самый угол. Там, за столиком у стены, на синем деревянном стульчике, который слишком мал для нормального человека, сидит Эван. Вокруг него — пустота. Никто не сидит рядом. Дети бегают мимо, не замечая его. Он — как призрак в этом шумном, раскрашенном аду. Мальчик сжимает в руках плюшевого Фредбера так сильно, что его костяшки побелели. На плюшевом медведе — пятна от слёз и, видимо, от грязных рук. Эван смотрит на тарелку. На ней лежит кусок пиццы. Корка — почерневшая, масло впиталось в тесто, делая его резиновым. Мальчик методично, с какой-то аутоагрессивной медлительностью, давит на неё вилкой. Металл вилки скрежещет по керамике тарелки — мерзкий, режущий слух звук. Майкл замечает, как дёргается плечо Эвана. Тот вздрагивает от каждого звука. И тут Фредди — не тот, на сцене, а живой Фредди в маске — делает шаг вперед, сгибаясь в три погибели, чтобы заглянуть Эвану в глаза. — Эй, Эван! — голос Фредди звонкий, неестественно громкий. Он специально кричит на весь зал, чтобы все обернулись. — А где твои друзья? Ах да, — он театрально хлопает себя по лбу, — у тебя же их нет! Только твой тряпичный дружок. Ты с ним в куклы играешь? Водишь его за ручку? Эван вздрагивает всем телом, будто его ударило током. Его плечи поднимаются почти к ушам, шея втягивается. Зрачки, черные от расширения, стремительно сужаются, как у загнанного зверька. Он инстинктивно, до боли в груди прижимает плюшевого медведя к себе, заслоняясь им как щитом. Губы мальчика сжимаются в тонкую, бледную нитку. Он пытается сделать что-то сказать, но в горле — сухой спазм. Майкл делает шаг. И ещё один. Кроссовки скрипят по натертому линолеуму. Он опускается на корточки перед братом, сокращая дистанцию. Его лицо — напряжённое, с лёгкой испариной на висках. Он щурится, разглядывая дрожащего мальчика, и видит свои же глаза, только наполненные страхом. Это его бесит. — Ты можешь уже съесть эту пиццу и не мозолить мне глаза? — голос Майкла низкий, с металлическими нотками раздражения. Он говорит чётко, чеканя слова. — Просто сделай это и не будь нытиком. Отцу всё-равно наплевать на тебя. Никто не придёт тебя спасать. Он видит, как дёргается кадык Эвана. Как мальчик сглатывает комок. Саймон за спиной Майкла уже не сдерживается. Он, повышая голос до фальцета, почти орёт, так что его слышит женщина за соседним столиком, которая неодобрительно качает головой. — Да, плакса! Твоя пицца остыла, пока ты боялся даже дышать! Ты что, думаешь, она убежит? Кусай! Эван вздрагивает второй раз. Он судорожно тычет вилкой в пиццу, подносит ко рту пережаренную, твердую корку и запихивает её в рот. Жуёт. Его лицо искажается от отвращения — это не пицца, это картон, пропитанный горелым маслом. Он давится, глаза слезятся, он с трудом проглатывает кусок, и в горле проходит болезненный ком. Трое друзей за спиной ржут. Их смех — громкий, какофоничный, похожий на лай. Майкл смотрит на мучения брата. И странное дело: его лицо расслабляется. Хмурость уходит, сменяясь легкой, почти отстраненной усмешкой. Он не чувствует злости. Только сухое, холодное любопытство. Он тянет руку и щёлкает Эвана по лбу средним пальцем — не больно, но унизительно. Звук — сухой, как щелчок выключателя. — Почему ты здесь сидишь? Неужели ты совсем одичал? — Майкл прищуривается. На его скулах играют желваки. — Или опять боишься роботов? — он усмехается, оскаливаясь. — Эй. Не переживай, плакса. Это просто костюмы. Смотри, — он показывает на сцену, где Фредбер мертвенно застыл, — там внутри железо. Шестерёнки. Смазка. Эван сжимается ещё сильнее. Его голос — это тонкий, срывающийся шёпот, почти беззвучный. — Они двигаются... — Что? — перебивает его Марк, пиная ножку синего стула кроссовком. Пластик глухо стукается о стену. — Они роботы, плакса. У них моторы. А не души, — он обводит рукой зал, тыкая пальцем в аниматроников на сцене. — Если бы у них были души, как у нас... тогда было бы реально страшно. Представь, у него, — он кивает на Спрингбонни, — душа того парня, что убирает туалеты. Саймон давится от смеха. Майкл хочет добавить: «Прекрати ныть, пока я не засунул твою голову в пасть этому кролику» — но Марк внезапно кладет руку ему на плечо. Пальцы Марка — липкие, твёрдые. И Майкл забывает всё, что хотел сказать. Раздражение исчезает. Остается только ощущение тяжелой, душной пустоты. Он резко встает. Колени хрустят. Он отталкивает плечом Саймона, проходя сквозь своих друзей, и идёт к выходу. Его шаги — чеканные, быстрые. — Валим отсюда, парни. — Голос звучит глухо, с хрипотцой. — Здесь душно. Воняет дешёвой едой и страхом. Он засовывает руки в карманы шорт, сжимая там мелочь. Он не оборачивается. Но Фредди — его друг, который остался у стола, — не упускает шанса. Он поднимает свою маску Фредди Фазбера — пластиковую, с огромными глазами — и медленно, почти нежно, надевает её на лицо. Затем он наклоняется к Эвану, заслоняя собою весь свет. Тень падает на мальчика, и сквозь прорези маски видны блестящие от смеха глаза. Фредди дергается вперед, резко, как механическая игрушка с заевшей пружиной, — раскрывая пластиковые челюсти маски прямо перед лицом Эвана. — Щёлк! — имитирует он звук укуса, щёлкая зубами маски в сантиметре от носа мальчика. Эван вскрикивает. Тонкий, сдавленный звук, похожий на писк. Его спина ударяется о спинку стула, стул скользит по полу, и мальчик почти падает, цепляясь рукой за край стола, опрокидывая бумажный стаканчик с соком. Плюшевый Фредбер падает на пол. Фредди запрокидывает голову и смеётся — влажно, громко. Он снимает маску и, похлопывая себя по колену, идет к выходу, догоняя остальных. Дверь хлопает. Колокольчик дребезжит в последний раз. Тишина — или то, что здесь можно назвать тишиной — возвращается. Эван остается один. Он лежит на полу, под столом, среди лужи пролитого сока. Его руки дрожат. Он ползёт к плюшевому мишке, подбирает его, прижимает к мокрой от слёз щеке. На сцене Фредбер и Спрингбонни продолжают играть «Pop Goes the Weasel». В механическом ритме слышен тот самый, неуловимый звук — скрежет. Словно кто-то внутри пытается вырваться. Эван смотрит на сцену широко открытыми, мокрыми глазами. Ему кажется, или Фредбер чуть повернул голову в его сторону? Но это просто игра света. Наверное.