Хуесос

Мира уже не помнит, как это началось. Это уже как данность. Обед кончается, в коридоре на запястье ложится рука, знакомая, мягко-требовательная, вылавливает из толпы и бесшумно тянет прочь, к лестничной клетке, подальше от всех. Шесть пролётов, четвёртый этаж, дверь номера на двоих поддаётся с первого раза, с Миры уже срывают тишку и кидают на кровать, спиной в матрас, влажной голой грудью внаружу, на обожрение (не опечатка) хапучих глаз. Олег хуесос пиздец. Ёбнутый на всю бошку. Он не раздевается, не говорит. Просто припадает к Мире и стаскивает с него штаны, с бельём, с носками тоже, одним длинным хватким движением. Ему нравится сливочная Мирина кожа. Нравится видеть её всю, с наблюдательного поста, прямо на полу у самой кровати. Мире жарко, Мира жадно дышит, шевелит широкими мышцами наобум под текучим взглядом, к которому вроде и привык уже, но блять… нет, хуй ты привыкнешь к Олегу, нападающему из засады, когда ему вздумается. Олег взгромождается на Мирины ноги, укладывается между бёдер, как у себя дома (и в чём-то он почти прав…). Смотрит, глаза в глаза, скромно так, ровненько из-за хуя. Розовеет. Ему нереально отказать. Мира, кажется, и не пытался. Как это вообще сделать, когда слюнявый, мокрый язык погружается в недра мошонки и облизывает огромным сочным махом? Никак, блять, никак, Олег давно знает его слабости. Выдерживает паузу, вбирает оба яйца в рот разом, оттягивает до несдержимого стона из Мириной слабовольной глотки, повторяет, обволакивая языком, заставляя млеть, ныть, течь. С головки и правда уже течёт, как с сексуально озабоченного родника. Капелька падает Олегу на кончик носа, тот замирает на секунду — всё так же, с яйцами во весь рот, — собирает эту капельку указательным пальцем, глядит на неё так задумчиво и вдруг сует палец в рот тоже, в приоткрывшийся маленький зазор, будто Мириной обсосанной со всех сторон мошонке вдруг срочно понадобилась компания. Опять в натяг, в облиз, в отъёб кукухи, Олег с ядрёно-ядерным чпоком выпускает яйца из сосальника и прокладывает себе дорогу наверх… нет, просто вылизывает Мире ствол до пенистого блеска, размазывая всё ровным слоем, уже всей кожей лица. Зрелище громкое, хлюпкое, вынуждает гореть, впиваться пятернями в собственные рёбра почти до боли. От попытки запустить эти пятерни в светло-русую шевелюру напротив Олег ожидаемо уклоняется, перехватывает, вжимает Мирины руки в матрас и тут же резко всасывает член до тычка в нёбо, со втянутыми щеками. Ёбаный вакууматор. А Мира, вообще-то, не уверен, что захлопнул дверь. Это его убитый мозг наверняка хочет поделиться с кем-то этим слюняво-сопящим буйством, с которым в одиночку, похоже, уже не сладить. Олег уже даже затаскивал его в подсобку между матчами, потом ноги дребезжали так, что можно было брать швабру вместо костыля, лишь бы хоть как-то, что-то, хоть что-то. Мира думал, что станет лучше. Но он только подсаживается. На то, как на него насаживается, чуть не до упора, влажная уютная Олегова полость. Головка упирается в слизистые щёк по очереди, проглядываясь снаружи так явно, что хочется ну хоть что-нибудь сделать, но Олег, блять, не даёт, он всё сам делает, всегда, даже ноги придавливает своим обманчиво лёгким телом — а ведь можно бы было их сомкнуть над этой упрямой сволочной башкой в замок, придавить бёдрами и хорошенько поработать тазом… хотя кого Мира обманывает, он уже без сил, и даже мотнуть головой, чтобы просто смахнуть отросшие волосы с лица, у него никаким хуем не получается. А оно и понятно, хуй-то занят, Олегом, его горяче-припухлыми губами, разгуливающими по члену тела, или телу члена, или ещё чему-то там, что у Миры, наверное, есть, пока Олег ещё не всё нахуй высосал. И вот вроде он и в румянце заплывший, и зрительный контакт поддерживает редко, предпочитая прятаться за стояком или опускать глаза, но это никак ему не мешает делать своё грязное охуительное сучье дело — хуже того, это часть игры тоже как будто, Олега с Мирой, с его побитой дотерской психикой, и Олега с ним самим же, что самое страшное, и самое смертоубийственное. Тестит свои лимиты парень, тестит прямо на Мире. А Мира, как и положено, не вывозит. Не может. И господи не допоможет. От собственных стонов уже почти стыдно. Мира не такой податливый ведь. Опыта много, опыта до жопы. А Олегу похуй на опыт, на свой, на его, он сосёт, лижет, давит стоны ещё громче, ещё постыдней. Он ими питается, явно. В этом его смысл — лизнуть уздечку, засосать, содрать с Миры выдох вне очереди. Садист, извращенец нахуй (хотя кто бы говорил-то, да?). Теперь вдруг выпускает хуй. Волочит по постели Мирины руки, которые не выпускал, к себе поближе, Мире в пах. Оглядывает, пристально, подозрительно медленно, пересчитывает короткие ногтевые пластины лёгкими касаниями, и — стоит Мире зазеваться — вбирает два пальца в рот. Боже. Нельзя ему это позволять, нельзя… но а хуле Мира сделает? Он даже пальцами этот ебучий рот выебать не может, мышцы все обмякли, растеклись, нервные импульсы не доходят, или просто поглощаются Олегом сразу же, напрямую. Руки больше не его, они принадлежат Олегу, его блядящему языку на фалангах, на кистевых венах, на нервически выстриженных ногтях. Мира не должен так это чувствовать, но тело думает иначе, у Миры нет выбора, никогда, на самом деле, не было, как бы он себя ни контролил, в страхе, что однажды найдут, поймают, заебут. И так и вышло. Олег будто одиннадцать хуёв заполучил вместо одного. Он смыкает их все в одну конструкцию. Вздрачивает Миру его же собственными ладонями. Огромными. Чувствительными. Блестящими от слюней, аж до запястий. Движения грубые, чавканье во весь номер, громче только Мирины стоны, которые уже больше хныки, чем стоны. А Олег добавляет, присасывается к пунцовой головке, к подушечкам пальцев, льёт ещё слюны из себя. Бездонный, блять, источник. Мира дышит как пиздец. Грудь дыбится, весь торс дрожит, родинки трясутся вместе с лакомой бледной кожей. Ему никак не помочь. Никто не поможет. Даже если дверь правда не заперта. Здесь только он, бессильный, размётанный, и Олег-хуесос-Медведок. Это даже почти смешно, если так подумать, — если бы Мира мог подумать. Медведь сосёт лапу. Медведок сосёт лапы, у Миры, и хуй Миры. Прям насасывает, стояк и пальцы. И ускоряется. Сука. Медвежья сука. Надо что-то сказать. Надо… попросить. Или начать умолять? Но нихуя не выйдет, уже всё тело заикается. И рот занят совсем другими звуками. Оба рта. Он ему точно всё выскажет. Потом. Когда-нибудь. Наверное. Точно. Точно? Хуй его знает. А сейчас… слишком… хорошо. Мышцы в паху медово сводит. Что-то подступает, и реальность громче, и мутнее. Сейчас, вот уже, почти… Мира кончается. Мира кончает. Сквозь ресницы видно Олега, довольно сглатывающего послеобеденный десерт. Или коктейль. Он — Олег, а не десерт, и не коктейль, — выпускает изо рта остатки Мириного достоинства, и глядит на Миру своими обыкновенными серыми глазами. Губы, ещё больше припухшие, вытягиваются в широкую стеснительную улыбку, от которой на щеках складываются маленькие ямочки. А затем Олег поднимается и уходит. Не быстро, не медленно. Обычно. Оставляя законченного Миру наедине с собой. Чтобы он начал трогать себя, за грудь, за натруженный пресс, насквозь обслюнявленными ладонями. Чтобы схватился за член и кончил опять, за минуту, забрызгав себя всего, до самого подбородка. Чтобы лежал вот так, весь в себе и не в себе, и не мог встать. Мира ничего Олегу не скажет. Он будет ждать. Ещё.