Острие

For life is not the thing we thought, and not the thing we plan.

"The Harpy", Robert William Service

Это не могло прийти быстро. Нужно было пережить сотни облав, тысячи смертей и миллионы синяков, рваных ран и сорванных голосов. Все ради того, чтобы уничтожить последнее Зло, Зло в его финальном, завершенном, совершенном виде, прикрытое героической шалью, гордостью нации, Жемчужиной Америки. Бросить всю эту алмазную сутру уже нельзя. Бороться всегда нужно до конца, но одно дело — это химичить, чтобы событие Х приблизилось на туманную дистанцию, а совершенно другое — сделать так, чтобы рок судьбы оказался над твоей головой. Билли понимал, что рок, должно быть, уже пришел, и если сейчас его не отпустит адреналин и эффект временного Ви, он пропустит этот момент в желчи собственной крови. Смерть и боль Хоумлендера должны быть его конечной, осмысленной, трезвой остановкой. Солдатик и Хьюи по обеим сторонам от Бутчера прижимали руки насильника, убийцы и антагониста всей этой веселой истории к грязному сухому полу. Тот вырывался, но три супергеройские силы хорошо придавили его к тяжелому камню действительности. Облаченная в темно-зеленый костюм грудь Солдатика начала опасно вздыматься и краснеть. Его сердце стало видно. Билли бросил взгляд на расцветающего пограничной силой союзника, потом на затылок Хоумлендера в яростном припадке жажды жизни. И осознал, что он и сам ее хочет. Билли был человеком ненависти и цели. Теперь, когда его ненависть закончится, а цель будет выполнена, у него не останется повода дальше резонировать с людьми, событиями или природой. Страшное, неизведанное ранее озарение настигло его парой бессознательных, беззвучных фраз, и Билли зажмурился, вспомнил все, понял все и сполна ощутил грядущий ужас бездействия и бессмысленного заточения. Жизнь его показалась ему настолько жалкой, холодной, жаркой и бесчувственной, что руки заскользили, глаза раскрылись в бешенном тумане, ресницы задрожали, и при этом он немыслимо определенно завис в пространстве и времени, словно маятник, наконец-то чего-то достигший. Неизмеримые метафизические дороги смысла трансформировались в жилки его тела, в нервные пути, в артерии, и Билли сам себе показался неживым существом, полным абстрактного отвращения, он был тухлой Немесидой, рожденной Ночью, был жалким представителем цикла насилия, попавшим в самый его оплот. Билли захотелось жить. Он умел жить только борьбой. Значит, эту борьбу нужно было продолжить. Когда Солдатик разгорелся настолько, что Хоумлендер, ослабший и потерявший твердость тела, обмяк под ними, Билли внезапно рванул вправо и сбил союзника. — Бутчер! — кричал, кажется, Хьюи, но это было не столь существенно. Плазменный жар и свет окатили Билли. А потом все пропало. Человек цветет, как яркий клен, и тает, как лед на озере. Или истлевает, как окурок, брошенный погибать в Тартаре балконной пепельницы. Вот и Билли в сознании минутной силы и в забвении печальной смерти сморщился и ссутулился, как бычок от сигареты, обретший посреди черни пепла других усопших товарищей. К нему пришел Ленни в кольчуге и отец в длинной затхлой робе. Они сменяли друг друга, иногда появлялся Хьюи, иногда ММ, иногда Френчи. Выскакивали и Кимико, и Энни, прошмыгивал по бездушным, бессильным видениям терпкий, алчный плащ с американским флагом. Будь рядом, шептало Билли бессознательное. Не прекращай. Что это значило, он не знал. Не знал и сколько пролежал в чудесах и озарениях, только измерив примерно положение солнца при пробуждении он понял, что прошло не больше трех часов со взрыва. И не больше трех часов с того момента, как он отказал року в смерти Хоумлендера. Билли, мигом прекращая свое душевное состязание, огляделся по сторонам, пытаясь возродить ориентиры в пространстве. Здание, где проходил великий и ужасный, летящий на крыльях разврата Герогазм, развалилось до фундамента. Он лежал под открытым небом. Оно показалось ему темно-красным: глаза мозолили расплывчатые фосфены. Вокруг распластались груды обломков и свалки трупов, омытые пылью и копотью. Укрощенные смертью тела приняли самые разные позы, будто мертвецы еще намеревались сбежать и спастись. Сбежать и спастись хотел и Билли. Грязный и потрепанный бойней, он стал воровато оборачиваться, пытаясь найти Солдатика. Солдатика не было. Билли нахмурился. Стал искать Хьюи. Хьюи тоже не было. Билли сделался тяжелее тучи, лицо его стало испещрено грузным раздражением и страхом. Краем глаза он увидел слабое движение. Пятно, движение производившее, было фиолетовым. Зрительные иллюзии еще не отпустили Билли, и он с трудом различал цвета. Повернув голову, он заметил Хоумлендера, пытавшегося опереться на руку. У него не получалось. Билли знал это чувство: рука, должно быть, онемела, и шокированный после взрыва Хоумлендер попросту не мог это осознать. — Дерьмо, — буркнул Бутчер. После очередной попытки встать Хоумлендера проняло крупной дрожью. Он свалился на выеденный грязью и трещинами бетон. Его некогда сильные плечи продолжали дергаться. Жалкая картина. Деревянные доски, ошметки еды и каркаса здания разнесло по всей округе. Билли глянул вдаль, на расстилавшееся поле с почерневшей травой. Оставшийся дым тянулся по небу будто уставший, но ненасытный язык варана. Густое облако, постепенно теряющее свою мощь, пускало в себя розовый свет зари. Постепенно собирался закат. Гусиная трава в поле покачивалась от внезапно нашедшего легкого ветра. Билли встал и сплюнул на серый бетон. В слюне собрались горошинки песка. Билли подумал, что не велик страх перед песком, ведь он когда-то блевал стеклом, селедкой и шмурдяком одновременно. Осмотрев себя, он не заметил открытых ран. Только ребра болели, бедра ныли, живот кричал о помощи. Даже под временным Ви эффект супергеройского взрыва лежал на нем вполне ощутимо. Что-то в унылой красоте заката говорило: это конец. Это конец, Билли. Если до этого твои друзья еще держались тебя, а их девушки и женщины тебя терпели, то теперь уже никто тебя не полюбит и не стерпит, и уж тем более не станет иметь с тобой никаких дел. Тебе больше никто не поверит, Билли, когда ты сам себя предал. Как ты можешь вести теперь за собой людей, когда ты довел до цели самого себя и в миг от этой цели отказался? Ты запретил себе жить, и этим ты оживил себя. Но другие этого не понимают, Билли. Да и ты сам это нескоро поймешь. Закат сегодня ботит и ботит, подумал Билли. А на самом деле он просто стоял и смотрел на заходящее солнце, на малиновое небо, на пучину атмосферного восторжения. Сзади послышался чей-то тяжелый стон, густой и болезненный. Билли обернулся. Хоумлендер не терял надежды подняться. Билли подошел к нему, уперся в его предплечье ногой и сильным толчком в сторону перевернул Хоумлендера на спину, как майского жука. Вот так и заканчивал герой Америки: в саже и агонии. Билли понимал, что его больше не приютит Вот. Его бросят. Скрюченный от боли, взнузданный ненавистью, главный враг Билли Бутчера лежал и корчился, пытаясь раскрыть глаза. Его тоже какое-то время мучили зрительные иллюзии, и когда он все таки посмотрел снова на мир, так любезно его уничтоживший, он не сразу осознал, где и рядом с кем находится. Билли склонил голову, по-черному смотря на порабощенного Хоумлендера. Тот стал смотреть на него. Его голубые глаза казались особенно ясными. Эффект грязной кожи. — Ты мой каратель? — трепетно спросил он, а брови его неестественно дрогнули. Из Билли вырвался такой же неестественный смешок. Нервное накопление вышло из него таким образом. — Поднимайся, каторжник, — он снова боднул врага ногой. Хоумлендер скривился, изо рта его выбился жалкий стон бессилия. — Ты будешь меня убивать, — он драматично положил руку на лоб. Наверняка он сделал это потому, что ему ужасно заболела голова, но получилась смехотворная викторианская картина. — Не убивай меня, Уильям. Билли расхохотался. Все это было очень абсурдно. — Нет, — закончив, серьезно произнес Билли. — Нет? — бредил Хоумлендер. — Нет, — Билли снова боднул его ногой. Ему нравилось это делать. — Можешь бить меня, Уильям, — унижался он, — но не убивай… Билли с пещерной ухмылкой врезал Хоумлендеру под правое ребро. Тот вскрикнул. Билли врезал снова. Носок обуви немного съехал, удар получился слабее, и Билли исправил это третьим пинком. Хоумлендер съежился и принял позу эмбриона. Теперь он молчал и кусал губы. — Ладно, поднимайся, — приказал Билли. — Нет времени лататься. Казалось, будто Хоумлендер его просто не слышал. Или игнорировал, потому что здравый рассудок указывал ему для начала разобраться с собственным бредом. Его заплесневелое горечью лицо совмещало в себе гнев отчаяния и апатию депрессии. Билли тяжело вздохнул. Повернул голову в сторону и снова харкнул наземь, и опять из него вместе со слюной вырвался серый песок. Хоумлендер снова открыл глаза. Они казались стеклянными и хранили в себе печаль веков. Билли невнятно выругался и стал поднимать его. Силы, данные ему Ви, еще не покинули тело, и он почти с легкостью совладал с супергеройской тушей. Хоумлендер уперся сжатыми кулаками Билли в грудь, заворчал, как несчастный пес, склонил голову, его растрепанные светлые волосы, испачканные и сухие, упали на горячий лоб. — Ты температуришь, — выдохнул Билли, вскидывая правую руку Хоумлендера себе на плечи. Тот ничего не ответил. Болезненный жар, закрытый в его ослабшем теле, мешал ему излагать мысли. Билли ненавидел Хоумлендера, но еще больше теперь ненавидел себя. Кредо предателя, от которого теперь он бы не смог откреститься, висело над ним, словно остроносая кирка, готовая пронзить камень его жестокого сознания. Он развернул все спиной к себе, и сделал это ради эгоистичного желания продолжать жить своей бесконечной дракой, неизмеримым возмездием, безбрежной ненавистью. Если не было похоти власти и контроля, жажды мести, желания борьбы — не было и самого Билли Бутчера. И поэтому он тащился со своим врагом по трупам и обломкам, в дымке разделенного горя, совершенно разного и при этом пугающе одинакового. И поэтому он давил в себе Бекку, Хьюи, Марвина, Френчи. И поэтому он душил внутри себя видение Ленни, Ленни с грозно-виноватым, печальным, брошенным видом. Ленни, последний моральный маяк Ленни, задохнулся в пепле нездоровья Билли. — Мне плохо, — прошептал Хоумлендер. Голос щелкнул в голове, и Бутчер вырвался из раздумий. — Мне насрать. — Ты идешь убивать меня? — Нет. — Где Мэделин? — Закрой пасть, — Билли дернул его за руку. — Куда мы идем? — Туда, где не бывало никого, — огрызнулся он. — И там ты убьешь меня? — Да хватит! Билли нарочно уронил его. Хоумлендер снова съежился и вскрикнул. Из его рта потекла слюна. Он вспотел и осунулся. Билли стоял над ним с минуту, потом снова поднял, и они поплелись дальше, постепенно уходя в лес. — У нас мало времени, — зачем-то повторил Билли. Ветер усиливался. Он стал рывками рассекать пространство между деревьями. Билли снова выругался. Он был посреди Вермонта, без оружия, без средств навигации, без транспорта, с врагом под руку и в ужасном настроении. Они оба выглядели избито и жалко, и им бы никто не помог. К тому же Хоумлендер даже с таким амплуа был узнаваем абсолютно каждым лицом в Штатах, а Билли давно поместили в розыск, и из них выходил неплохой салат под названием «We Are Fucked». Устав практически полностью нести на себе Хоумлендера, Билли снял его с себя, посадил на траву, а после сел сам, облокотившись на драную сосну. Закатнее небо спускалось на лес, и все казалось мягким, темно-оранжевым, обманчиво прекрасным. Кроны деревьев пропускали через себя розовое свечение. На уставшее, опустившееся лицо Хоумлендера ложились небесные румяны. Билли смотрел на него. Он никогда не считал мужчин красивыми: он их так не воспринимал. Но что-то далекое, жестокое и цветочное одновременно, поменяло его выражение лица с апатичного на слегка приятное, будто зачарованное. Хоумлендер пытался найти положение, в котором ему было бы удобно лежать на траве. Ветер стал такой сильный, что ему пришлось лечь на плащ, чтобы тот не развевался и не шумел. Казалось, будто каждый шорох отдавался в голове супергероя насильственным звоном колоколов. — Не спи, — Билли снова боднул его ногой. — Что еще прикажешь? — сардонически огрызнулся Хоумлендер, поднимая взгляд на своего врага. — Не болтать, — фыркнул Бутчер. — Я не жду от тебя объяснений, — начал Хоумлендер и криво ухмыльнулся. — Но хотел бы спросить… Ты сам себе объяснил свой поступок? — Теперь из принципа галдишь? — Из интереса. — А у меня нет к тебе интереса. Хочешь порамсить — делай это молча, — сказал Билли и снова фыркнул. Взгляд он не отвел: все таки ему хотелось увидеть, как противно морщится его враг. Но враг не морщился. Он улыбался. — Ты в отчаянии, Уильям, — вкрадчиво говорил Хоумлендер. — Ты все потерял. Теперь у тебя есть только я и твоя безграничная ненависть. — Ты бредишь, — просто ответил Билли, будто это все его не тронуло. — Если хочешь спать — спи. Я оставлю тебя здесь. — Сам в это веришь? — Мне это ни хрена не стоит. — Да, всего лишь всей твоей жизни. Билли озверел. Он и забыл, что Хоумлендера, должно быть, тоже учили разбираться в людях. Поверить в то, что даже для своих врагов Билли был достаточно очевиден, он не мог, и списал все на супер-тренировки Вот и наследие Стэна Эдгара, бездушных лабораторий и Мэделин. Не разбираясь больше в мотивах и последствиях, Билли перекатился на колени и врезал Хоумлендеру по губам, надеясь навсегда их замкнуть, но тот разразился хохотом и истерично задрожал. Из носа его потекла кровь, хотя удар пришелся не туда. Билли стал бить дальше, пока в крови не стал отпечатываться его грузный кулак. Страхом не пахло. Только унынием. Очертания носа и тонких губ Хоумлендера скрылись в красном ядерном месиве. Он продолжал смеяться, реагируя на болевой шок. — Не обмочись, — рявкнул Билли и опустил руку. Он пересел обратно к дереву и стал смотреть на изможденную рожу. Хоумлендер через два приступа прекратил смеяться. Он попробовал говорить, но вместо речи вышел бурлящий звук. Во рту его скопились сгустки слюны, крови и лимфы. Перевернувшись на бок, он стал медленно сплевывать. Сначала большими порциями, целыми жидкими кусками этой мерзкой массы; потом тонкими красными нитками и маленькими бордовыми клубочками. Говорить обоим перехотелось. Они прикрыли глаза, будто собираясь дремать, но Билли вскоре заставил себя подняться. Им нельзя было спать всего в сотне метров от эпицентра взрыва, ведь скоро туда съедутся все силы Вот. Билли с ужасом вспомнил про чип, зарытый где-то в Хоумлендере. Оружия никакого не было: свой маленький ножик он потерял в процессе жестокой драки и взрыва. Идти дальше и искать решение этой проблемы нужно было как можно скорее. У них не было времени и шнурки завязывать. Хоумлендер не спал. Он созерцал темнеющее небо, стерев часть крови перчаткой. Лицо его стало красное и некрасивое. Бутчер без сожалений поднял его, встряхнул и потащил за собой. Шел герой Америки с трудом, но все же плелся, и мысли его объединились с мыслями Бутчера: нужно выжить. Единственное, чего они оба не понимали совершенно, было то, что Хоумлендер не ждал, пока его найдут, а вполне сознательно шагал за Бутчером (насколько это можно было назвать шагами), и достаточно спокойно принимал для себя решения следовать за ним и дальше. Со всей любовью к извечной славе и порабощению мира он почему-то резко поймал себя на том, что просто не хочет возвращаться. Хоумлендер, позорно сбежавший, не успевший, не сумевший спасти сотни суперов и их фаворитов, недостаточно сильный Хоумлендер, не избавивший мир от Солдатика, о котором теперь наконец-то узнает общественность. Ему подготовят замену, быстро и бережно, и никакие поклонники-нацисты не спасут его былое величие. Бюрократическая машина отказов и повышений съест его и выплюнет так же, как некогда она вытошнила А-Трейна и Дипа. Буквальная смерть рядом с Билли Бутчером казалась ему вещью более желанной, чем фигуральная смерть в социуме благодаря усилиям великой Вот. Дорогие друзья! У нас не получится больше скрывать от вас эти казусы! Да, посреди Вермонта произошел взрыв невероятной мощности, спровоцированный новым неконтролируемым супергероем, а ваш любимый Хоумлендер, да-да, это именно он, не смог никого спасти! Порабощенный и слабый, он сбежал с места взрыва и оставил за собой кучи трупов, при жизни желавших руки спасителя, дышавших Американской Надеждой! Или все могло перевернуться, и Хоумлендера нашли бы, приютили бы, починили бы, полюбили бы снова, и рейтинги пошли бы вверх, вверх, вверх, беспрекословно, бесплатно и беспрепятственно… Билли вдруг остановился и прислушался. — Река, — известил он с лихорадочной улыбкой. Разбитый Хоумлендер напрягся, навострил уши и подтвердил: — Река. Они пошли быстрее. Прежде чем увидеть реку, они заметили пустующую гравированную дорогу. По другую сторону от нее стоял грустный дом, покрытый молочным сайдингом. Как по-американски. Спрятавшись в густых кустах на обочине, синих от ночного свечения, Бутчер сбросил Хоумлендера и похлопал его по щеке. — Надо поменять одежду, достать тачку, понять, где мы, найти железо, выломать твой чип и смываться отсюда, — протараторил он. — Я тебе не помогу, — ответил Хоумлендер с бездумным взглядом. — Из вредности или из бессилия? — Немного того, немного сего. Бутчер ударил его по лицу. — Нет времени кобылить. Мне нужно что-то вроде лисички. — Что? — Хоумлендер посмотрел на него, будто слепец. — Хрень для краж. Сработает на открытом окне или форточке. — А ты влезешь в открытое окно или форточку? — Я уверен, что вешу меньше, гнилой ты жирдяй. — Не забудь украсть из дома весы. — Тебе ума дать? — Нет, спасибо. Билли не знал, правильно ли Хоумлендер понял это выражение. В любом случае он бы отказался, так что это не имело значения. Внезапно тот начал копаться у себя в волосах. Бутчер сконфуженно наблюдал за ним, присев на одну ногу. Его ввело в физический транс, но сознание металось в поисках решения: как ему удастся проникнуть в дом с голыми руками? Хоумлендер выудил из волос заколку-невидимку. Билли посмотрел на него, как баран на новые ворота. — Ты серьезно? — Бери и не жалуйся, — фыркнул Хоумлендер. Бутчер взял и больше не заикался. — Я скоро буду, — сказал он и аккуратно прошел через заслон кустарников. Глаза уже давно привыкли к темноте. Билли просканировал дом. Ограды для собак не было, с правой стороны стоял серый седан, дом имел два этажа, судя по всему располагал задним двором; сбоку поднималась большая металлическая ринва; дом был старый, хлипкий, и наверняка на первом этаже было слышно все, что происходит на втором, и наоборот. Бутчер рысцой преодолел однолинейную дорогу и бегло осмотрел дом еще раз. Шаг его стал тихий и безликий. Он обошел здание по периметру и окончательно его понял. И слава, наверное, всем провайдерам технического оборудования, что до этой ниши Вермонта не дошли сигнализационные системы. Он думал использовать невидимку в качестве отмычки для дверей, но ему представился вариант получше: воистину открытое окно с левой стороны дома. Никогда так не везло, и вот опять. Бутчер заглянул внутрь. Тишина. Кухня. Окно находилось сразу за раковиной. Подобно Ричарду Рамиресу, кошмарному призраку ночи, Бутчер ухватился за карниз и с легкостью поднял свое тело. Бесшумно пройдя по столешнице, он с внезапно приобретенной грацией леопарда спустился на пол, который не посмел и скрипнуть, хотя Бутчер был высоким и увесистым. Привыкнув к темноте внутри спящего дома, он стал осматривать кухню в поисках подсказок и оружия. Один кухонный нож имел зубцы и был достаточно заточен, чтобы его было не стыдно забрать. Бутчер хмыкнул и прикрепил нож к ремню. Кухня выходила в гостиную, из которой поднималась бежевая лестница на второй этаж. Бутчер рыскал глазами в поисках оставленной куртки, футболки, штанов, чего угодно. Но дом был пуст и сыр, будто кроме мебели и антикварной дребедени жильцы ничего за собой не оставляли. Пришлось идти в ванную, расположившуюся в метре от лестницы. На высокой батарее сохло полотенце, белое спортивное поло и черные джинсы. Кто-то на гольф ездил. Бутчер, на глаз определив, что одежда принадлежала мужчине, захватил ее с собой. Вышел обратно в гостиную. В коридоре взял дорожную сумку и запихал туда поло, джинсы и найденные под тумбой для ключей кроссовки большого размера. Он понятия не имел, подойдет ли это Хоумлендеру, но у них не было времени выбирать. Бутчер перенес сумку на кухню и оставил ее у открытого окна. Он чувствовал себя свободно, потому что двигался бесшумно и оперативно. Поднявшись на второй этаж, он аккуратно отворил первую дверь. Детская комната. Беспринципный Билли, увидев спящую в кровати девочку, не испытал к ней сочувствия, однако вышел: ничего ценного. Следующая комната, прилегающая к другой стене, оказалась еще одной ванной. Среди скинутых на стиральную машинку вещей он нашел голубую хлопковую футболку с тупорылым нагрудным карманом и черную олимпийку «Адидас» с пятном от кетчупа внизу. Химерно. Билли взял это с собой. В третьей комнате спали родители девочки. Беззвучным ходом Билли обшарил помещение и забрал деньги, спрятанные в тумбе, и серый анорак, висевший в шкафу. Дом был бедный, и найти что-нибудь ценное он больше не надеялся. Бросив последний взгляд на маленький деревянный шкафчик возле кровати с той стороны, где спал мужчина, Бутчер заметил кожаный футляр. Приблизившись и открыв его, он бодро ухмыльнулся. В лунном свете блеснуло лезвие хорошего охотничьего ножа. Оставив футляр в той же позиции, а нож забрав с собой, Билли вышел и бегло спустился на первый этаж. Он забыл про еду, а ее надо было взять, ведь он не знал, когда в следующий раз они с Хоумлендером смогут найти пропитание. Запихнув в сумку первые попавшиеся продукты, Бутчер аккуратно спустил ее на землю и выпрыгнул из дома сам. Славно, что невидимка ему не понадобилась. Хоумлендер сможет застегнуть на себе какую-нибудь прядку. При этой будничной мысли Бутчер усмехнулся: юмор порой помогал в тревоге. Вернувшись в кусты и обнаружив Хоумлендера, лежащего, как сломанная игрушка, в той же позе, Бутчер опустил рядом с ним черную сумку и снова боднул его ногой. — Я не сплю, — бегло произнес Хоумлендер. — Раздевайся, — приказал Билли. — Что? — Раздевайся. Буду выскабливать из тебя чип. — Уже поздно. Меня наверняка нашли. — Мне плевать, — огрызнулся он. — Пока они приедут сюда, мы покинем Вермонт. Хоумлендер молчал. Его мозги словно продуло ветром, и он осознал, на что идет. Бутчер на него рычал: хотел узнать, где чип. Супергеройское лицо Америки остекленело, готовое разбиться. Его сознание не задавало вопросов: оно вспоминало Стэна Эдгара, Мэделин, редкие моменты счастья и величия, которые он испытывал при Вот. Билли ударил его в грудь. Хоумлендер поперхнулся слюной и прикусил язык. От недовольства он замычал и сжался. — Где сраный чип?! — взревел Билли на грани истерики. Все это ему ужасно не нравилось, и казалось, что болело само сердце, само его нутро. Он подумал про Бекку. Бекку, отказавшую ему в мнимом спасении. Бекку, которая бросила его в такой быстрый, опасный, жестокий момент. — Они найдут меня, — в ужасе прошептал Хоумлендер. — Послушай, — Билли рваным движением повернул его голову к себе. Голубые глаза Хоумлендера казались пустыми. — Я не знаю, чем тебе котел продуло, но в Вот тебя не приласкают. Тебя выжгут. Если ты хочешь жить — сейчас самое сраное время сказать мне, где чип. — Убеди меня, Уильям, — брови Хоумлендера выгнулись. Казалось, он был на грани плача и моральной смерти. Он шептал, а с дюн его былой смелости катились пески сожаления. — Скажи мне, что я поступаю правильно. — Правильно, — смирился Билли с тяжелым вздохом. — Нет ничего правильнее жажды жизни. А теперь скажи мне, где чип. В беззвучном реве горечи Хоумлендер указал на левое предплечье. Билли кивнул и снял с него перчатку. Потом, с трудом разбираясь с костюмом и чувствуя себя кукловодом, меняющим крой своей марионетки, избитой многочисленными выступлениями, он снял супергеройский костюм до пояса. На груди и животе Хоумлендера рассыпались пепельные синяки. Билли не питал к нему жалости или сочувствия, к тому же за всю свою жизнь он видел столько ранений, да еще и намного более страшных, что это все не имело никакого значения. Хоумлендер тяжело смотрел на него исподлобья. Он будто переместился в какой-то странный, бедствующий, травмирующий момент из прошлого, но кроме самих чувств он больше ничего не помнил. Только смутное ощущение чужих рук на своем теле, которые лезут снять с него одежду, лезут бесшумно и жадно его уничтожить. Оголив широкое предплечье, Билли занес острый охотничий нож и приготовился резать. Хоумлендер указал пальцем правой руки на четкую точку кожи, под которой скрывался чип. Билли снова кивнул и воткнул острие. Лезвием прошелся по коже, разрубая ее, и в каком-то тусклом забвении настоящего мясника стал управлять черенком так искусно, что клинок идеально бороздил мясо, будто морская волна, окутывающая руку, ищущую красивые камни… Хоумлендер прикусил губу. Он по-прежнему ярко чувствовал боль, достаточно сильно для неуязвимого супергероя. Второй рукой он вцепился в бок Билли, будто пытаясь оттолкнуть его; стал сжимать рубашку, требовательно и безнадежно. Появился металлический запах крови. Билли резал дальше, пока не нащупал маленький твердый овал. В темноте он не мог отличить его от темно-красной жидкости. Пришлось доставать на ощупь, чиркая острием ножа по металлической поверхности, поддевая его ребром, пытаясь поймать пальцами. Сизиф, кативший камень. Каждый раз, когда чип уже выходил на половину, и Билли пытался совершить последний рывок, а Хоумлендер цеплялся за корпус еще сильнее, до жгучей боли, чип падал обратно в бездну лимфы и порванной кожи. Билли постарался успокоиться, сбить с себя нарастающее раздражение, и резко, сквозь зубы выдохнул из себя всю тяжесть неудачи. — Есть! — рявкнул он и выудил окровавленный чип. Хоумлендер вздохнул разжав губы. Он отпустил Билли сам и с трудом сохранил равновесие. — В машине должна быть аптечка, — быстро сказал Бутчер и вытер нож о траву. — Когда остановимся, я тебя залатаю. Сейчас надо действовать быстро. Рукой, еще сильной от Ви, он разломал чип. Снова закинув сумку через торс, он дернул Хоумлендера на себя. Тот поднялся, смотря на свою фаршированную руку, и странно улыбнулся. Они перебежали дорогу и оказались у седана. Это был старенький Форд Фокус темно-синего цвета, грязный и неухоженный. Билли достал ключи, захваченные с тумбы в доме. — Как осмотрительно, — фыркнул Хоумлендер. Состояния гордой грубости и разрывающей грусти сменялись в нем со скоростью воды на Ниагарских водопадах. — А теперь быстро, как только тачка звякнет, садись сзади. И держись. Билли нажал на кнопку. Машина два раза посигналила и щелкнула. Он мигом забрался внутрь, завел мотор, и, убедившись, что Хоумлендер уже сидит, стартовал задним ходом на дорогу. Седан зарокотал, зашуршал и заверещал, когда Билли круто развернулся в сторону. В доме включили свет. Билли с ожесточенно-безумным выражением лица ринулся по дороге, оставляя за собой густую волну пыли.