Острие

       Турбулентный, неповоротливый Форд Фокус мчался по Шейди Рилл Роуд, поскрипывая и позвякивая своими жалкими металлическими пластинами. В Вермонте стояла летняя ночь. Билли включил фары, чтобы видеть дорогу, и расплывчатый белый свет теперь катился впереди, как чудодейственный бархан. Изредка приходилось поглядывать на пассажира сзади, который молчал и смотрел в окно. Билли бросал на него тяжелые, раздражающие взгляды в зеркало. Хоумлендер иногда ловил их, и на лице его появлялась фантасмагория улыбки. Шейди Рилл вошла в двенадцатое шоссе, по которому разрозненными ошметками неслись внедорожники, эти накачанные буйволы, и легковые автомобили, и фуры, большие и угрюмые. Билли ждал, когда замаячит огромный, исключительно американский билборд с каким-нибудь затхлым дешевым мотелем, где не будут просить хороших документов. У него была только липовая айди-карта в кармане, которая прилипла к нему настолько, что не потерялась бы и при сотне взрывов, а вот у Хоумлендера не было ничего. Загребать документы из того дома — затея бессмысленная. Не похож ведь. Уже час они ехали в тишине, и вокруг ничего не менялось. Перед ними лился бесконечный Стикс, по обеим сторонам от которого расстилались черные леса. Эта нагнетающая атмосфера бороздила сознание злыми возгласами и кошмарными криками. Психика Хоумлендера не выдерживала, шаткая от пережитых негативных эмоций, и в качестве убеждения в живости Бутчера он спросил: — Ты знаешь, куда мы едем? — Нет, — рявкнул Бутчер. Его руки сжались на рулевом колесе, обивка которого трескалась. Кусочки тонкой черной кожи липли к потным ладоням. — Мы теперь будем жить в бегах? — снова спросил Хоумлендер с безобразным нарывом тревоги внутри. — Я не знаю, — гневно ответил Бутчер. — Зачем ты забрал меня? — Не знаю. — Ты хочешь убить меня сам? — Я не знаю! Бутчер резко дернулся и съехал на обочину. Его скребло яростью. Противная чугунная ненависть заволокла все тело. Он не мог двигаться: ему хотелось бить, и от того руки сжались и занемели. Он резко высунулся к Хоумлендеру: — Тебе мозги снесло? Какого хера я держусь, как мужик, а ты ноешь, как девка? — Это у тебя мозги отказали. Я задаю тебе рациональные вопросы, на которые ты не в силах ответить, Уильям. Как ты собираешься выжить без плана? — вкрадчиво поинтересовался Хоумлендер, сделав такое выражение лица, будто они говорили о рутине. — Хватит фамильярничать, — огрызнулся Бутчер. — Если не нравится моя работа — высаживайся. Хоумлендер с гортанным смешком улыбнулся. Потом его проняло, и он опять засмеялся. Бутчер недоверчиво сверкнул глазами: проснулись его рыжие лазеры. И все же он чувствовал, как действие Ви подходит к концу. Несмотря на прямую угрозу, Хоумлендер только склонился к Бутчеру и рассмеялся в лицо своей битой рожей. Спустя минуту их гляделок он резко изменился, стал серьезным, и глаза его блеснули ярко-красным. — Я тоже могу так, Уильям, — напомнил он. — И хочу предупредить, что мне для этого не нужно колоться. Бутчер еле скрыл удивление. Он думал, что Хоумлендер потерял свои силы после взрыва Солдатика. Будто прочитав его мысли, супергерой елейно произнес: — Несладко жить с такой конкуренцией, правда? — Думаешь, я вижу в тебе конкурента? — Бутчер несмело хохотнул. — Ты видишь во мне своего главного врага. — Ты плохо различаешь вражду и конкуренцию, гуманоид, — пыхнул Билли и отвернулся. Он затылком чувствовал, как Хоумлендер глядел на него с нарциссической улыбкой. Они все еще стояли на обочине двенадцатого шоссе. Билли скрестил руки на груди и вздохнул. Брызги его раздражения постепенно сходили на нет. Он успокаивался, потому что знал, что ему нельзя пребывать в агрессии. Не то время, чтобы позволять себе чувствовать. К тому же Хоумлендер питался эмоциями, которые давали ему люди, иногда даже без осознания того, что этот вампир невербально грызет их. Билли пошарил в бардачке и обнаружил маленькую аптечку. Взяв ее с собой, он вышел из машины и перешел к задней двери. Открыл. Хоумлендер и не думал двигаться. — Давай шуруй, — устало бросил Билли и забрался на заднее сидение. Они устроились рядом, обнаженный по пояс Хоумлендер с растерзанной левой рукой и тяжело вздыхающий Билли Бутчер с сажей в волосах. Помыться хотелось, но он не позволял себе думать о такой роскоши. — Я могу сам, — заявил Хоумлендер и перехватил запястье Билли. — Не можешь, — отрезал тот. — Ты хоть раз себя чинил? — Да, — соврал он, ребенок искусного ухода в лабораториях. — Не неси пургу. Билли открыл аптечку, поставил ее рядом с собой и достал средство для дезинфекции. Подойдя к делу со всей ответственностью, он сбрызнул сперва свои руки, а потом и открытую рану на предплечье Хоумлендера. Тот скорчился от жгучего ощущения. Билли несуразно глядел в дебри аптечки. Казалось, будто он впервые попал в такую ситуацию. — Да ты сам не знаешь, что делать, Чарльз Дрю, — фыркнул Хоумлендер. Билли с силой сжал его запястье, от чего ядовитая боль прокатилась по всей руке. Враг зашипел. — Молчи и не дергайся, — приказал Билли. Он запустил себя в процесс лечебного транса и наскоро обработал рану перекисью. Тихий скулеж Хоумлендера ему даже нравился, хотя он всю жизнь внушал себе апатию к садизму. Убрав влажными салфетками запекшуюся кровь, Билли стал перематывать чужое предплечье бинтами. Они пахли марлей и удивительной свежестью. После пришлось заняться лицом врага. Починка не заняла много времени. Закончив, Билли дал оставшиеся влажные салфетки Хоумлендеру, чтобы тот стер следы крови. Потом он потянулся к переднему сидению за сумкой и достал оттуда украденное поло, джинсы и кроссовки. — Переоденься, — сказал он и всучил вещи Хоумлендеру. Тот не нашелся в язвительном ответе и стал надевать на себя белое спортивное поло. Оно сильно обтянуло его фигуру, особенно сильные руки, и стало заметно, как ему некомфортно от узкости. Дальше пошли сапоги и штаны. Последние части своего костюма Хоумлендер снимал с нечитаемым лицом. Билли понял, что смотрит на него и пытается угадать, что он чувствует. — Не думал, что ты вуайерист, — пусто бросил Хоумлендер. — Закрой пасть и кончай прихорашиваться. Хоумлендер неудобно изгибался, надевая на себя черные джинсы. Закончив, он перешел к кроссовкам. — Они мне малы, — сказал он. — Меня это парит? — Билли снова повернулся к нему со смешком. — Почему ты не переодеваешься? — Я не такой палевный. Заляжем где-то — переоденусь. Хоумлендер хмыкнул и влез в кроссовки. Билли сгреб остатки героического костюма и открыл дверь. — Куда? — встрепенулся Хоумлендер. — На выброс. Лишний груз. Билли вышел в ночь и спустился вниз по маленькому скату дерна. Оставив одежду посреди вермонтской глуши, он встал, прислушиваясь к сверчкам. Улей уныния затрещал у него в голове и в желудке. Он был голоден, экзистенциально зол и потерян. Ненависть к себе снова уколола где-то в районе груди, и Билли согнулся. Слюна скопилась во рту, его затошнило. С утробным ревом он изверг на траву коричневую желчь. Какое-то время Билли смотрел на нее, на маленькие прозрачные пузырьки и жидкую массу. Потом стошнил еще раз. Хоумлендер выглянул из машины и окликнул Бутчера. Бутчер повернулся к нему и, не сдержавшись, вытошнил снова. Что-то во внешности Хоумлендера работало как электромагнитное отталкивание заряда, будто они были двумя частицами с одинаковыми полюсами. Мотель им не попался и на следующий час езды. Хоумлендер разлегся на задних сиденьях, как ленивое полено, принявшее свою участь быть брошенным в огонь. Бутчер постепенно уставал вести, но позволить себе остановиться и поспать не мог: они ехали в украденной машине, которую наверняка скоро начнут отслеживать. Заприметив белое дорожное табло, указывающее на город в пятиста метрах, Бутчер приготовился оставить тачку. Двенадцатое шоссе постепенно сужалось до размеров Элм-стрит. Они подъехали к Монпелье. Бросив машину на обочине и развернув ее в другую сторону, в город поплелись уже пешком. Хоумлендер постепенно возвращался в чувство. — Не повезло, мы в столице, — констатировал он, сухо оглядывая окрестности. — Кто ж знал, — Билли хмыкнул. — Что будем делать? — Никаких больниц и хороших гостиниц. Спросим, где здесь ближайший хостес, и переночуем там. Потом опять поедем. — У меня нет документов, — опомнился Хоумлендер. — Я в курсе. Между ними встало молчание. Они поравнялись и шли медленно, не привлекая внимание. — И что делать? — спросил Хоумлендер. — Тут — не знаю. В Нью-Йорке сделаем тебе липу. — Мы вернемся в Нью-Йорк? — опешил Хоумлендер, будто ему предложили спуститься в Инферно и вылизать задницу Данте. Билли тучно молчал. По лицу его пробегали тени. Они шли по слабо освещенной дороге. — Не знаю, — наконец ответил он и погрузился в раздумья. — Ты хоть что-то знаешь? — холодно спросил Хоумлендер и скривился. Вопрос погрузился в пустоту, внезапно возникшую между ними. Эх, Билли. Зря ты все это затеял: теперь уже поздно выбираться. Ты помнишь тот момент, когда ты отказался от своей мести, Билли. Ты прекрасно знаешь, что ты не был пьян, и никто не вселился в тебя, и в своем решении ты был безгранично одинок и сознателен, и теперь ты бредишь и бредешь по дороге в Монпелье, помогая своему врагу выжить. Ты приютил гнездо ужаса, тщеславия и гордыни. Ты заставил зло жить дальше, когда ты мог его уничтожить. Билли хотелось плакать. Он вспомнил Бекку и в тот же миг пришло озарение, что вместе с собой он предал и ее. Но хотела ли Бекка смерти Хоумлендера? Была ли она такой же жестокой, замкнутой в цикле мести и рока насильницей? — Меня зовут Джон, — резко послышался голос Хоумлендера. — Что? — Джон, — повторил он. — Мое имя. Билли нахмурился. — Откуда? — Тебя это парит? — попадая в интонацию Бутчера переспросил он. В ответ Бутчер тихо хмыкнул. Они шли по Элм-стрит и глазели на монпельерские дома с эркерами, покрытые сайдингом. Повсюду между зданиями росли деревья и кустарники. Ощущение было такое, будто у каждого жителя на заднем дворе расцветал персональный изумрудный виридарий. Показалась одинокая белая баптистская церковь. Посреди черной ночи она казалась призраком божественного замысла, прибывшим сюда с целью напомнить людям о важности правильного вероисповедания. Билли резко остановился. — Если прикинемся простыми смертными, пострадавшими от пожара, нам могут помочь, — заметил Билли и кивком указал на церковь. — Ты и есть простой смертный, — недовольно фыркнул Хоумлендер. Действие временного Ви закончилось, и с этими словами Билли проняла невыносимая жажда вколоть его снова. Подойдя к портику церкви, они странно посмотрели друг на друга, будто примеряясь перед ударом. — Тебя любой черт узнает, — Билли скривился. — Волосы вниз, глаза тоже, не выпрямляйся. Шевелюра и так была растрепана до предела, но Хоумлендер, закатывая глаза, все же послушно пробежался по ней рукой, скатывая передние пряди вниз так, чтобы от его прежней фешенебельной прически не осталось и следа. Они вошли в церквушку. Странно, что в такой час она была открыта. Внутри пахло ладаном, шафраном и аконитом. В конце зала у большой иконы горели разноцветные свечи. Билли сглотнул. Его всегда привораживали церковные запахи и видения, пусть он и считал это все смехотворным и бесполезным. Хоумлендер тихо фыркнул. Из-за пустоты помещения этот звук разнесся по всему залу. Священник, который читал тихую молитву у алтаря, не прервался. Билли и Джон медленно прошли по дорожке, что создавалась между двумя блоками с деревянными лавками. Взглянув на высокую икону, Билли ощутил невыносимое чувство грусти. Иисус Христос смотрел на него с морской печалью. Он хотел выбраться из священного обета и покинуть льняное полотно, на котором был вышит. Он хотел видеть волны свободы и слышать бриз перемен. Священник закончил ритмично шептать и развернулся к ним. — Добро пожаловать, — спокойно произнес он и встал. — С чем именно вы пришли? — Мы пережили пожар, — начал бесстрастно лгать Билли. — Все сгорело. Священник оглядел их. — Вы были вместе? Билли не так понял вопрос: — Да. Мы живем недалеко от города. Машина сгорела, и пришлось добираться пешком. Джон покраснел. Свет огоньков из ладанок окрасил его лицо в персиковый. — Я чую ложь в ваших словах, — проговорил священник все тем же водным, мудрым голосом. — Но я верю, что у вас есть на то благие причины, да и не мне судить вас. Если вам нужна помощь, я ее окажу. Потом он попросил их подождать, а сам скрылся в потемках за алтарем и иконой, предположительно в ризнице, где хранились припасы. Билли и Хоумлендер осоловело сели на лавку, будто их сильно напугали и пристыдили. В наступившей тишине они сидели и разглядывали алтарь, к которому тянулись тени лавок, освещенные слабым светом огоньков. Невидимые силы покрыли двух недругов эмалью, которая, несмотря на слабость и податливость, не давала им покинуть свое горе. В этой странной церкви любая маленькая, бледная грусть становилась многообразным писком тысячи потерь, а всякая вера превращалась в надежный источник, бьющий посреди горных скатов, независимый и мощный. Но веры ни у Билли, ни у Джона не было. Вернулся священник с железным подносом. Он поставил его на лавку рядом с Билли и сел по другую сторону. На подносе стоял кувшин с водой, два стакана, разрезанные пополам булочки, масло, куски постного пирога и приборы. — Спасибо, — поблагодарил Билли. Хоумлендер сделал то же самое, и они начали есть. Было что-то сокровенное в том, как Билли передавал булочки Джону, как они обменивались ножом и кувшином, как смотрели на свечи, как тихо жевали, не смея нарушить сакральную тишину, поселившуюся в церкви. Священник ненавязчиво изучал их взглядом. Казалось, будто одними глазами он понял всю их историю, и понял глубже, чем они сами. Однако он остался безучастным, и вскоре повернул голову к алтарю, созерцая его целомудренное молчание. Конечно, он знал, что Билли и Джон всего лишь прикидывались друзьями. Закончив с трапезой, Билли поблагодарил священника. Тот глубоко кивнул. На прощание он сказал им обоим: — Искренни укоры от любящего, и лживы поцелуи ненавидящего. Джон похолодел, потом потеплел, но внешне никак не отреагировал. Билли стоял в полумраке церкви и долго смотрел на священника, погруженного теперь в зябкое молчание. Потом они ушли. Рассекая застывший от летнего ночного тепла воздух, они шли по Главной улице, каждый в своих серебристых думах и бронзовых переживаниях. Изредка они натыкались на выходящих из клубов молодых людей, и в каждом из них видели кого-то знакомого. Это было невыносимо. Полтергейсты из настоящего, живущие где-то рядом или очень далеко, но связанные с Билли и Джоном одним прошлым или одним будущим, — все вышли в город, в самый его центр, и в разгаре летних развлечений пугали путников своими знакомыми лицами. Каждая пара глаз отдавалась в Бутчере уколом судьбы, укором совести. Он шел как на параде смертников, обреченных на казнь, или шел, как дезертир в Средние века, обреченный на вечный позор и уныние. Легче не становилось. Билли так отчаянно цеплялся за жизнь, что для нее одним движением в корне поменял весь смысл, но теперь он был все так же несчастлив, пусть и понимал, что хотя бы может двигаться дальше. Ему ничего другого не оставалось. Он часто думал о своей смерти, но никогда не пропускал дальше легкого ростка мысль о том, что он покончит с собой сам, и не из героизма вырос этот принцип, скорее из жажды вечной войны, из неумения заканчивать и одновременно неумения начинать, из умения только рвать и метать, кромсать, бросать бычки на нижние ступеньки. Хоумлендер непроизвольно поднимал подбородок, стараясь держать себя сценично и красиво, но в их ситуации это было жутко неуместно, и Билли периодически бросал на него жестокие взгляды, желая приструнить. От долгой ходьбы в таком усталом, бессонном состоянии начали болеть берцовые кости. Никто из них из маскулинной гордости не смел жаловаться или просить о передышке. Измученные и жилистые от недосыпа, они плелись дальше по улице, разбиваемые еще больше счастливыми голосами людей, все выходящих и заходящих обратно в клубы и бары, оставляющих за собой кольца дыма и радостной похоти… — Надо сбегать, — выдал Билли, когда они оказались в безлюдном участке проспекта, по обе стороны которого спали закрытые на ночь магазины. — Что? — спросил Хоумлендер. — Обнести магаз. Бабки, — Бутчер в привычной манере дернул головой и пошевелил пальцами в знаке денег. — Иначе будем бомжевать. — Как хорошо, что ты подумал об этом сейчас. — Не лезь на рога, — огрызнулся Билли. — Иди за мной. Они юркнули в проулок между двумя кирпичными зданиями. Билли отлично ориентировался на любой местности и быстро угадывал всякие повороты улиц и подворотен, поэтому он без труда нашел задний вход в магазин электроники. — Тут везде камеры и сигнализация, — сказал Хоумлендер с нарастающим волнением. — И что? — рьяно спросил Бутчер. Хоумлендер серьезно засомневался в его профессионализме, а потому насмешливо хихикнул. — Ты глупый или просто играешь со мной? — Киса, чтобы я — и игрался? Бабки вперед, — ухмыльнулся Билли и вспорол замок двери двумя легкими движениями острия ножа. — Прошу. Джон настороженно покачал головой и вошел внутрь. Ориентировались на ощупь, и маленькими, тихими шажками вскоре оказались у кассы. — Не понимаю, — прошептал Хоумлендер. — Нас отследят по камерам. — И где мы будем к тому времени? — ехидничал Бутчер, взламывая замок проволокой, добытой по дороге, и злосчастной заколкой-невидимкой. Он справился быстро, и ящик с купюрами, аккуратно разложенными по своим ячейкам, выкатился к его ядовитому, хищному взору. Он открыл дорожную сумку и шустро сгреб туда деньги, практически ничего за собой не оставив. — Дельтуем, — приказал Билли, застегивая сумку. Они вышли через тот же ход, но вместо того, чтобы вернуться на улицу, Билли отправился в другой дворик. Хоумлендер недоумевал, но шагал следом. — Зачем еще? — наивно спросил он, пока Билли проворачивал всю ту же схему с дверью. — Ты че? Не знаешь, сколько в Америке водичка стоит? — Это подозрительно, Уильям. У тебя черная дорожная сумка, набитая кэшем, и брошенная в паре километров тачка. Экшн-фильм для подростков. — Я знаю, что делаю! — рявкнул Билли и скрылся в темноте заднего хода. Хоумлендер поспешил за ним, раздраженный и тревожный. Опустошив еще одну кассу, Билли подвел счет в голове. У них точно хватало денег на одну ночь в дешевом отеле, на еду и какой-нибудь хилый автобус, который повезет их прочь из Вермонта. К тому же у него по-прежнему оставалась пара сотен, взятая из одинокого дома на Мэйси-роуд. Они вышли опять на Главную улицу и вскоре оказались у моста через реку. По волнам ходили стеклянные блики, что превращались в змеиные узоры, спровоцированные фонарями. — Вот наверняка уже облетает весь Вермонт в моих поисках, — самовлюбленно заявил Хоумлендер. — Да, чтобы публично тебя четвертовать, — отрезал Билли. — Они могут меня простить. Я всегда был героем. Героем я останусь, — он будто читал заготовленную речь на похоронах. — А ты… — Ты себе цену набиваешь? — огрызнулся Билли и резко повернулся к Хоумлендеру, впиваясь в его ворот руками. — Ты не герой. Герои не насилуют, не гордятся тем, что убивают, и не предают свою веру. Хоумлендер глубоко рассмеялся. — Ты и правда не способен сдерживать аффект, — сказал он с улыбкой. — Я не знаю, как Бекка тебя терпела. Наверное, женщинам нравится паскудное к ним отношение. Билли остекленел. В его роговицах отразилась фарфоровая печаль и железная ненависть. В злобе он был одновременно жесток, силен и слаб, убог и велик. Он притянул Хоумлендера к себе, оставив между ними пару сантиметров. Тот не боялся и не дрожал, только смотрел теперь совершенно пусто, будто это все было ему необычайно безразлично. Оставшись без похвалы и восхищения на время столь долгое, он теперь забвенно скучал. — Я тебя уничтожу… — прошипел Билли, и его зрачки округлились от ярости возбуждения. — Я съем твое сознание. Ты будешь молить о смерти. — Приступай, Уильям, — с ухмылкой произнес Хоумлендер. — И поскорее. Билли с гримасой отвращения оттолкнул от себя Джона и, будто желая и вовсе потерять его, пошел к мосту. Он знал, что Хоумлендер идет за ним. Билли подозревал, что тот понимал свою участь с Вот, или же просто в силу обстоятельств его полуразрушенных сил не мог улететь, и терпеливо ждал, пока его спасут кибервертолеты на шустрых лопастях капитализма. Билли не хотел об этом думать. Было намного легче сосредоточиться на поиске ночлега. По пути к окраинам города они прошли серую среднюю школу, мятную адвокатскую контору и белый штатный офис вермонтской застройки. Удалившись из центра, они столкнулись с аляповатым ландшафтом простого пригорода, и это навело на них скуку и безразличие. Нортфилд-стрит наконец открыла им вид на экономный отель, парковка которого пустовала, занятая всего четырьмя старыми, дешевыми по меркам Штатов автомобилями. Здание было приземистым и плоским, имело всего два этажа с одинаковыми квадратными окнами и темно-бежевый алькер, хранивший в себе офис отеля и рецепцию. Хоумлендер поморщился, но ничего не сказал. Они с Билли вошли внутрь, приготовившись играть друзей в беде. Портье, молодая девушка с темно-каштановыми волосами и странными, будто бы нависшими бровями, поприветствовала их и сразу спросила, хотят ли они тут остановиться. Билли бегло наврал о ситуации с документами Джона и предоставил свою карту. Девушку это не взволновало и не насторожило. Должно быть, она прекрасно понимала, что в Эконо Лодж порой забредали маньяки, воры и террористы, и также осознавала, что на ней не будет висеть ответственность, ведь и она врать и строить из себя жертву умеет. Билли попросил один номер с двумя кроватями и расплатился за ночь. Портье объясняла им, где можно будет позавтракать, на что Билли улыбался и кивал. Потом он поинтересовался, а нет ли здесь рядом автостанции, а то нам нужно как можно скорее заявиться к нашим родственникам, ведь наш дом сгорел? И портье снова посочувствовала, проявила настоящую эмпатию, и, конечно, поведала им о чудесах и преимуществах местной автостанции, железнодорожного вокзала, аэропорта и корабликов, летящих по реке… Билли грамотно закончил разговор, пока в него не успел втянуться Хоумлендер (это был святой дар, что его еще никто не узнал), забрал ключ от комнаты и, получив указания, двинулся на поиски их маленького оплота долгожданного восстановления. В номере не чувствовалось никакой свежести, и казалось, будто их зажали в жалкой каморке, у которой не было ни окон, ни нормальных дверей, и входить в нее можно было только через подрыв земли, то есть как непрошенный тюремный крот. Джон недовольно фыркнул. — Не начинай, — предупредительно отозвался Билли и открыл окно на проветривание. — Я пойду в ванную, — сказал Джон, заведомо не принимая отказов. Билли не ответил. Он сел на подоконник, свесив одну ногу вниз, и стал смотреть на проезжающие мимо машины. Когда они оба лежали на своих кроватях, помытые и уставшие, из соседнего номера понеслась приглушенная музыка. Играл Пол Анка, песня за песней, и никаких перемен. Когда послышалась знаменитая Put Your Head On My Shoulder, в аккомпанемент к ней пришли стоны и дикие скрипы кровати. Хоумлендер позволил себе ядовитый смешок. Ситуация была несуразной и глупой. — Обдрочись, — буркнул Билли и перевернулся на другую сторону. — Если хочешь посмотреть, как я дрочу, придется заплатить десятку, — с нарочитым, поддельным британским акцентом известил Хоумлендер. — Ты мои фразы как покемонов собираешь? — Да, чтобы ты спросил. Не желая с ним разговаривать, Билли постарался заснуть, но исходящая от врага опасность не давала ему хотя бы просто закрыть глаза. Светало. В комнате поселился светло-синий цвет. Голову мучили переживания. Билли ощутил, как Хоумлендер буравит его спину взглядом, и невольно дернулся от напряжения. К пяти часам утра сзади послышалось тихое сопение. Билли аккуратно развернулся. Торс Хоумлендера слегка вздымался, он дышал глубоко и сонливо. Чуть успокоившись, через десять минут Билли все таки отпустил себя и заснул. Ото сна, в котором за ним бегал злобный гидравлический пресс, опасно щелкающий своими составляющими, его пробудил Хоумлендер, с силой бодающий в плечо. — Что, что надо, — ворчал Билли, раскрывая глаза. — Здесь полиция, — сказал он. — Что? — Билли тут же поднялся и сел в постели. Он мигом превратился в обеспокоенного зверя, чьи ноздри раздувались от страха. — Внизу одна полицейская машина, — Хоумлендер придвинулся к окну. — Отойди оттуда! — нетерпеливо рявкнул Билли и быстро накинул на себя злосчастную сумку. — Валим. Они выбежали в коридор. Билли повел. Он заранее изучил план отеля, висевший на их этаже, и теперь знал, где скрывалась пожарная лестница, ведущая на задний двор, куда обычно заезжали поставщики. Он с силой ударил по деревянной двери со стеклянной вставкой, и они оказались на рифленом железном лестничном пролете. — Слушай меня, — приказал Билли, и они понеслись вниз. Палило солнце. Асфальт казался раскаленным, и все тело тут же заныло от черной жары. Вооружившись проволокой и заломив ее на конце в крючок, Билли, просунув ее между уплотнителем и стеклом над дверной ручкой, взломал маленький белый грузовик «Рено». Он открыл пассажирскую дверь Хоумлендеру и поторопил его. — Дерьмо, — ругался Билли, пока они продирались через лесистую местность. Машина нагрелась, казалось, будто их залило плазмой, и Хоумлендер тяжело дышал, как пес при обезвоживании. Он не сразу понял, что они движутся обратно к Монпелье. — Ты дурак? Билли молчал и следил за ухабистой дорогой. Он резко перевел взгляд на счетчики, понимая, что бензина до Нью-Хэмпшира может и не хватить. — Зачем ты едешь обратно? — в ужасе спросил Хоумлендер, придирчиво смотря на Бутчера. — Только попробуй что-то сделать! — крикнул Бутчер и резко свернул в сторону, на Двенадцатое шоссе. Этот возглас гнева и тревоги заткнул Джона, и он беспокойно откинулся на кресло. Глаза его овладели подозрительным прищуром, брови нахмурились, он весь был сердит и недоволен. Возле реки Бутчер съехал на широкую Берлин-стрит. Теперь они ехали вдоль Уинуски со скоростью бритвенного станка, рассекающего кожу неугомонного подростка, и оба молчали, сосредоточенные и турбулентные. Неуправляемый гнев Билли наконец нашел свое пристанище: теперь он, как злой доберман, пережимал рулевое колесо, будто со всей силы кусая его зубами. На дорожном кольце Билли повернул на Триста второе шоссе, держа курс на Брэдфорд, город около границы со штатом Нью-Хэмпшир. — Мы как в кино, — выдал Джон, смотря в окошко, как мечтательный ребенок. — Я рад, что ты так легко к этому относишься, — недовольно фыркнул Бутчер. — Не в обиду твоим гангстерским махинациям, — сладенько и фальшиво произнес он, — но угонять машину за машиной — по-моему, это большая ошибка. — Скажи мне, ты видел вариант получше? Хоумлендер поджал губы и замолк. Спустя час езды они остановились на заправке «Ситго». Билли тяжело вздохнул и прикрыл лицо ладонями. Картина глубокой печали. Хоумлендер смотрел на него так долго и пристально, что тому стало некомфортно, он что-то совсем размяк, и пришлось сворачивать эту канонаду грусти и браться за дело. Не смея оставить сумку в машине, Билли снова повесил ее на себя и вышел, хлопнув дверью. К ним вышел работник станции в полосатой майке. Его лоб блестел от скопившегося пота. — Что-то подсказать? — пропитым голосом гаркнул он. — Не, — ответил Бутчер. — Тут есть где кишку набить? — Есть, — усмехнулся дядя. — Там. Он ткнул рукой в левое крыло деревянного здания, служившего основой заправки. — Спасибо, — бросил Бутчер. Дядя ушел. Джон прислонился к колонке, лениво поглядывая на Бутчера, который кормил банкомат купюрами. — Отойди, — проворчал Бутчер. — Я тебе мешаю? — Ну ты посмотри, — напряжение выходило из него рывками. Бутчер хлопнул по металлу рядом с Джоном. — Кыш. Что-то в этой брутально-злобной манере и этом британско-бабушкином слове рассмешило Хоумлендера, и он по закону подлости не сдвинулся с места. — Я не боюсь тебя, — сказал он с актерской улыбкой. — Иди возьми вафлю с полки, — огрызнулся Билли и занялся топливораздаточным рукавом. Оставив Рено получать свое энергетическое тепло, они двинулись получать его и сами. Прогулявшись взглядом по полкам с продуктами, Билли захватил две бумажные коробочки с лапшой быстрого приготовления и попросил кассира залить это кипятком. Кассир делать этого не хотел, но Билли умел убеждать достаточно грузно, чтобы люди его слушались. Хоумлендер, стараясь никак не привлекать к себе внимание, хотя выглядел он гордо, и ходил достаточно вальяжно, несмотря на их шаткое положение, сидел за единственным пластиковым столом в магазине, на пластиковом стуле, с пластиковой рожей, с пластиковой грустью. Бутчер не понимал, по чему тот может тосковать — разве что по величию, которое давали ему презентации, показы и пороховые, тоталитарные речи, двигающие народ, как волшебный рычаг агрессии. Однако Хоумлендер не был ни вечно молодым, ни вечно неуязвимым, ни хотя бы самым главным человеком на планете. В конце концов, им заведовали: в глобальном масштабе он был сменяемой пешкой, а не неприкосновенным чудом Вселенной. Билли присел напротив вполоборота, поставив на хлипкий грязный стол две вилки, две бутылки воды и две бумажные миски с лапшой. В глазах прямо-таки двоилось от внезапной симметрии. Хоумлендер скептично смотрел на лапшу. Горячий серый пар поднимался к его лицу и обволакивал шею, будто веревка на виселице. Билли засмотрелся, и ему стало казаться, будто дым от блюда действительно превращается в личный эшафот Хоумлендера, и уже вот-вот серое расплывчатое кольцо станет тугим и настоящим, и сожмет его горло, и поднимет вверх, и стол перевернется, а Хоумлендер повиснет в пространстве этой жалкой заправки, и умрет, и умрет, и умрет… Билли опомнился, потому что Джон начал смотреть на него в ответ. Лапша его больше не интересовала, когда напротив сидел такой персонаж. Коротко пожав плечами, Билли стал перемешивать желтую вермишель вилкой. Густой пар прокатился по всему столу. Захотелось курить. Билли снова вздохнул. Тишина, естественно образовавшаяся между ними, теперь давила, и они оба чувствовали эмоциональное напряжение, почти постыдное и ужасно дискомфортное. Ожидая, что Хоумлендер снова начнет говорить о причинах, мотивах и следствиях, Билли удивился, когда тот буднично спросил: — Ты был на Гранд-Каньоне? — Нет. — Ты живешь в Америке и не был на Гранд-Каньоне? — Ты был у черта на рогах? — Нет. — Вот и не заливай, путешественник. Джон с отвращением взял вилку и протянул ее зубчики к лапше. — Смелее, че ты, — со смешком посоветовал Билли. Еще пять минут они сидели в тишине. Потом Джон снова пропах интересом, и Билли, готовясь к очередному бестолковому вопросу, столкнулся с ним взглядом. — Где ты родился? — Нигде, и звать меня никак, — раздражительно бросил Билли. Джон посмотрел на него с долей искреннего разочарования. — Йорк. — Йорк? — Ты в уши долбишься? Джон хмыкнул и снова поджал губы, будто это знание дало ему серьезный толчок в сторону раскрытия всей подоплеки психики Бутчера. Тот в свою очередь хохотнул и спросил: — А ты где родился? Джон убийственно глянул на него. Разговор истек. Они сидели молча, оба задетые за живое, и угрюмо ели вермишель. Билли вернулся к кассиру, чтобы купить три пачки сигарет и зажигалку. Выбросив мусор как неравнодушные граждане, они вышли из магазина и отправились к машине. Судя по счетчику, Рено было готово везти их в далекие края. Солнце будто приклеилось к небу, стоя в зените. Джон подошел к машине. Его светлые волосы искрились в белых лучах. От жары он малость покраснел и опустился. Билли закурил. Он смотрел назад, надеясь, что прямо сейчас их не настигнет полиция, потому что если настигнет, то и песенке конец. Из под облавы они вырвутся только насилием, но если копы прознают, что Бутчер — это не просто какой-то там вор и угонщик, они подготовятся намного лучше, и тогда Билли не доживет до Рождества. — Дай мне, — потребовал Джон, пристально смотря на Билли. — Чего? — Сигарету. — Ты курить умеешь? — Нет. — Тогда зачем тебе, бляха, сигарета? — Всякое начало — это волшебство. — Твен? — Герман Гессе. — Просто сказочно, — Билли с неприятным смешком выдохнул дым. Сначала он брезговал, и давать сигарету ни в коем случае не хотелось. Они оставались в статусе врагов, и планиметрия их натянутых отношений не сулила о реальной помощи и исполнении просьб, но теперь они выживали, и выживали вместе, и Билли подумал, что после того, как он бинтовал Джона, ничего страшного в дележе курева не будет. Однако вопрос сигареты был донельзя интимным, и Билли снова ужалила живая, неприкрытая шалью прощения ненависть. Джон щелкнул пальцами. Билли с недовольным вздохом выудил вторую сигарету из измерения бумажной пачки. Отдал топливо. Джон вставил фильтр в рот и поднес к кончику зажигалку. Огонек проснулся и аккуратно поджег бумагу. Билли наблюдал за этим действом и готовился хохотать. Джон никогда не курил, и терпкий запах и вкус табака, заполонивший его глотку, вызвал хриплый кашель. Билли ущербно смеялся. Кусочки пепла упали с кончика сигареты и растворились в жарком асфальте. Джон откашлялся, выдержал паузу, и снова попробовал затянуться. — Да не так сильно, — в перерыве между хохотом посоветовал Билли, когда глаза Джона уже покраснели. — Мне не нужны твои советы, — вырвалось у него вместе с кашлем и дымом. И Билли снова жестоко засмеялся, и дым окружил их, будто круг молчаливых зрителей амфитеатра.