Острие

       За всеми столами испокон веков говорили, как бы поучали молодых — разный алкоголь имеет разное воздействие. И обычно давали классификацию: водка дает агрессию, пиво дает сонливость, текила дает сексуальность, а вино — желание разговаривать томно, бодро и при этом так, чтобы сердце не щемило, а гладило, и в целом чтобы настроение было довольно хорошее. Но у всех это в крайней степени индивидуально. Встречаются люди, которые спят от водки и буянят от белого вина. От встречи с ромом Билли думал о прошлом. О прошлом думать не хотелось, от прошлого хотелось плакать. Прошлое у Билли было ужасное, если и приходились на всю его жизнь хорошие моменты — их было так мало, что не хватило бы и на малюсенькую арт-студию «Жизнь матерого вояки, Мгновения Счастливые». На этот раз Билли пил ром в шесть утра. Проснулся от кошмара и решил почему-то устроить себе еще один кошмар, уже нетрезвый, уже вонючий. Джон не проснулся ни от шороха, ни от тяжелого пиратского запаха. Билли запихивал в себя жидкость, будто был мотором лодки, неспособным функционировать без этого. И ему приходилось думать, потому что не думать было нельзя. У многих мужчин имелась в арсенале навыков способность ни о чем не думать хотя бы на время. Билли умел очищать мозг только когда следил за дорогой или делал еще что-нибудь настолько же монотонное. Но выпивка никогда не была монотонной. Это сумбурный апофеоз людского рутинного кошмара, химического ужаса. Работая в Особой воздушной службе, Билли не раз приходилось участвовать в облавах и так называемых «крышах». Ему в целом много всего приходилось делать, работа была непростая и в целом довольно нежелательная для любой психики. Всякий садист, попадавший в ряды британских спецслужб, заканчивал очень плохо, почти умирал, морально точно, и вонял страхом. В спецслужбы не входят самые кровожадные, и не выходят тоже, входят и выходят еще физически здоровыми только те, кто кровь готов терпеть по-настоящему, а не понарошку. Билли не любил всю тематику БДСМ-практик, режущих подростковых забав, снафф-фильмов и комнат ярости. Он видел настоящее месиво, и видел не раз, и подражание ему не нравилось, он его не уважал, а иногда даже укладывался в презрение, когда надо было переместить фокус ненависти на менее значительные цели. И Билли пил. Пил нервными глотками. И вспоминал, как в отеле в Шотландии они вспарывали особо опасных азиатских террористов, объедков со стола 14К. Операцию назвали «Весло», потому что отель был тематический и представлял из себя своеобразное морское пристанище. И на стенах в люксовом номере отеля висели деревянные весла. И на них брызнула кровь, когда разлетелся в стороны первый террорист, не успев что-нибудь хорошенько заложить за свою жизнь, чтобы потом вернулось. Его цветастое от татуировок тело как будто само разорвалось: так плавно действовал Дин, один из участников их отряда. Первую гранату тогда бросила Фиби, и они сражались через завесу дыма, и не потерпели ни одной смерти соратников. Билли помнил, как запахло кровью и кислым потом, и грязным деревом, и характерным, особенным, знакомым запахом пуль, которые приземлялись в мебель, стены и стекла. Весла подняты, отец, мы плывем дальше, туда, где не бывало никого… Всех разобрали, разодрали, расклеили. Террористы, бывалые мужчины с крашенными телами и черными глазами, теперь лежали мертвым грузом. Посреди люксового номера стоял стол. Дин, Фиби, Билли, Дагер и Черч начали поднимать мертвецов и усаживать их на мягкие кресла. Повсюду было мясо и огромные мазки крови. Столько вытекло, что не сосчитать и не измерить. На глаз посмотреть — и достаточно… Вот этот небольшой склад террористов уселся наконец за стол, и следом сели члены Особой воздушной службы. Это был миф, что спасители брезговали уничтоженными. В конце концов, уничтоженные погибли — на то они и уничтоженные, в них теперь ни сознания, ни так званой души. Так что никакой проблемы. Дин поставил чай. И когда чай был готов, они впятером стали пить чай. Они пили молча. Запах чая чувствовался так хорошо посреди телесной вони и гона смерти, что стало даже как-то приятно и при этом странно на душе, будто этого не должно было быть на самом деле. И все же было, и виднелось довольно четко, и Билли понимал, что он находится не в сонливой опции реальности, а в самой настоящей действительности, что отказывалась терять свои упругие формы. Ночью, оправляясь после битвы, они пребывали в транзитном отеле в Эдинбурге, каждый в своем маленьком номере, все под прикрытием. Единственный маленький номер, который был двойным, был номером Фиби и Билли — они играли пару. У Фиби уже тогда были серебристые волосы, она их красила сама. Это было единственное, что Амфибия меняла в своей внешности. Билли с ней тогда спал и проводил много времени, но не больше, чем требовалось обоим, и не больше, чем проводят обычные пары, и не меньше: все по стандартам служебного романа, и ничего серьезного, никаких планов на будущее, никаких обещаний. Но той ночью он пошел не к ней. Он хотел выпить с Дином. Почему-то ему не хватило чаепития посреди мертвых китайцев, вот этих маленьких Опиумных войн оказалось недостаточно. С Дином они первое время не на ура ходили рядом, они ссорились, спорили, соревновались, между ними росли грибные споры ожесточенного недоверия и неприязни. Недоверие и неприязнь в спецслужбах была почти у всех и ко всем, и почти всегда эти чувства были взаимны, но тут особый случай — по началу они друг друга действительно ненавидели. Однако это прошло, и вместо ненависти осталась голая симпатия, некое дружеское ощущение, что никто из них другого не подставит. И за всю службу этого так и не случилось. Дин в ту ночь не спал, и приходу Билли почему-то не удивился. Об этом никто не знал. Амфибия догадывалась, но всю жизнь молчала, пока Билли через десять лет не рассказал сам. Дин налил ему виски. И себе тоже. Они сели на кровать и стали пить. Сидеть больше было негде, а кресло выглядело слишком ужасно и как-то неудачно, и кому-то все равно пришлось бы остаться на кровати. Да и ранги с отношениями у них были такие, что сидеть можно было и рядом. Ничего страшного. И так далее. Билли почему-то знал, за чем он идет, но не осознавал это до конца — отказывался. У него никогда не было никакого опыта с мужчинами, и желание это возникало очень редко, почти никогда, и почти всегда эти мужчины отличались от Дина, а желание заходило в тупик и никак не развивалось, потому что в этом плане Билли обладал удивительной силой воли, мотивированной не целомудрием, а внутренней гомофобией. У Дина была идентичная ситуация, и именно поэтому они по нескольким взглядам друг друга прекрасно поняли. И начали раздеваться, допив виски. Потом, встав друг перед другом, будучи голыми до пояса, они стали друг на друга смотреть. Это было долго и лишено страсти. Это было опять по-служебному, будто им просто нужно было заняться сексом. Из любви в этом акте ничего не оказалось, да и не могло оказаться. В этом не было никакого смысла и никакого осознания, и никакой конечной цели. И Билли не мог заявить, что это прошло хорошо, потому что он отрицал свое наслаждение — говорил себе, что сделал это «ради нового», «от скуки», «в моменте захотелось» и так далее. То, что жажда мужского тела грелась в нем вместе с жаждой женского уже довольно долго, он откидывал, замораживал, перегревал, покрывал черствой бранью. Он от этого отказывался. Ему это было незачем. Только мешало. Они с Дином не целовались нежно, не испытывали друг друга и не кусали, оттягивая губы. Они делали это донельзя просто, классически, как на первой стадии знакомства, при этом без юной робости. Они знали, чего хотят, и никакой драки за позиции не было. Легкость, покрытая сложностью. Сложность, окрашенная легкостью. Ничего из этого не продолжилось. Билли был с Фиби, и все об этом знали, и никто не знал о Дине. Билли иногда думал о Дине, но без фанатизма, без энергии. Он думал и перестал греть эти мысли, он их охлаждал специально, и это было довольно просто… На знаменитой бостонской барахолке, такой далекой от корпоративного центра, продавали все: от галантереи до колониального товара. На всяких старушек и антикварных ищеек эти ряды с накрытыми промозглыми шалями столами действовали как сало на крысу. Продавцы были в основном пожилыми людьми с лицами цвета сельской дороги. Билли ходил между ними и изучал лавки, полные, как это говорится, всякой всячины. Он вскоре обнаружил проход в букинистический рынок, но отказался от посещения, хотя вспомнил о Хоумлендере и его неожиданной потребности в чтении. Но тот, судя по всему, уже нашел себе книги, одолженные у Роба и Фиби, а даже если бы и не нашел, Билли ни в коем случае не стал бы делать ему такой подарок. Шел он без денег, денег просто не было, домом денег стали затраты на продукты, мотели и очки Джона. Билли ненавидел это чувство, хотя привык жить в бедности. Неспособность купить чего-нибудь удручала и пугала. У одного старика, который торговал аксессуарами, газетами и сервизами, он спросил, как пройти в часть рынка с техникой и запчастями для автомобилей. Старик указал направление своей шипастой от мозолей рукой и поведал, что там не только автомобиль соберешь, там и лодку, и загон для лошадей, и серебристое крыло самолета сделать можно. Он так и сказал — серебристое крыло самолета. Пиитика. Билли вскоре оказался на нужном острове барахолки. Это была целая шоколадная фабрика запчастей. Металлические агрегаты стояли просто повсюду. Не было и для иголки места на столах, покрывалах и стеллажах. Везде восседало железо. Продавцы с упоением глядели на новую жертву, а жертва в ответ глядела на них. Интересная пауза возникла между рядами с товаром, когда Бутчер замаячил в длинном асфальтовом коридоре барахолки запчастей. На него смотрели все, и казалось, что подержанные детали автомобилей тоже открыли свои внимательные серые глазки. Бутчер нахально усмехнулся. Его это все забавляло. Он не разбирался в моторах, аккумуляторах, оптике и прочих составляющих машин, но ему нужно было сплавить свое, и сплавить с видом человека знающего, чтобы его даже не пробовали надурить. Поэтому он не стал подходить к первому торговцу, и ко второму тоже не стал, и к третьему; свой первый обход он сделал молча, ни с кем не заговаривая, взирая на ассортимент каждого дядьки, и это запустило цепную реакцию недоверчивой молвы по прилавкам, не иначе как чужак зашел на наши земли. По Бутчеру было видно, что он не местный. Был бы местным — его бы все знали. И ему не стоило даже говорить со своим британским акцентом, со своей туземской интонацией, туземской для американцев, чтобы они, коренные жители штата Массачусетс, поняли, что он им не родня, он им не земляк. У Билли кололо в шейном отделе позвоночника: он чувствовал, как его разглядывают члены этого каркасного подземелья. Закончив обход, он понял, к кому надо идти. Выбрал более легкую, ленивую жертву, но не слишком праздную, такую, чтобы с ней можно было нормально поговорить о всяком и получить дозу информации, а может и договориться о чем-нибудь. Билли подошел к мужчине в красной футболке. Мужчина был смуглый, и смуглый не от солнца, он по природе своей такой был: видно мексиканские корни. Они завели сначала простой, легкий разговор о барахолке, тачках и погоде. Потом Бутчер перешел к цели своего прихода: — Ты часом не знаешь, кому здесь можно сбагрить детали? — Смотря какие детали, — со смешком ответил мужчина, которого звали Ал. Вообще его звали Альзо, в чем он признался, но попросил называть его Алом. — Грузовичок Рено. Детали в хорошем состоянии, в тачке было ноль проблем, — объяснил Билли. — Полный состав. Но мне не колет продать кому-то одному, а в целом — я буду рад любым наводкам. — Сам разбирал? — Да. Альзо смерил его долгим, протяжным взглядом. — Могут быть проблемы с этим, — выразился он, давая Бутчеру понять, что он не похож на хорошего механика. И почему же? — Я и не требую ангельской цены, — сказал Билли. — Все равно будет неплохо, если я продам все. — Что-то повреждено? — Все целое. Альзо задумался. — Сложно тебе будет продавать здесь, мужик. — Я не сахарный, Ал, — Билли задорно подмигнул ему. — Ну хорошо, — он кивнул. — Давай свой телефон. Пофоткаешь мне детали, я найду покупателей, деньги поделим, договоримся. Видно, у Альзо по продажам было негусто. Или Билли все же не разучился нравиться людям. Даже таким вот затхлым мужчинам. — Только у меня кнопка, пофоткать не смогу, — Билли пошевелил своим телефоном. — В целях безопасности. Ненавижу всю вот эту новизну. — Понимаю, — усмехнулся Альзо. Его это немного развеселило. — Да и не выглядишь ты как человек, сидящий в соцсетях. — И слава богу. Они засмеялись. Так и устанавливалась дружеская симпатия. Бутчер записал номер и сказал, что пригласит Ала прийти и пофоткать детали. Ал сказал, что может заняться этим завтра вечером в семь. — Забились, — бросил Билли и подал ему руку. — Выпить будет. Альзо пожал ему руку в ответ. Бутчер вскоре покинул сочащуюся завистью барахолку. Особой потребности расхаживать по Бостону не было, но Билли гулял до обеда, созерцая здания, похожие на высокие коробки передач. Город был механизированный, сугубо индустриальный — никаких пасторалей в нем не наблюдалось, и даже птицы щебетали как заведенные. Люд был простой, в «хипарских» местах соответствующий — дреды и косы, майки с разноцветными узорами, поверх них какие-то хламиды, пропуски в античность, и при этом по следующему же кварталу шагали обыкновенные бизнесмены с кожаными чемоданами, и клерки, и инженеры, и студенты-журналисты, и прочие стандартные обитатели социума. В центре было живо и амбициозно. Хромированные фасады отбрасывали солнце. Стекла общались друг с другом бликами и виднеющимися сквозь них офисными рабочими. Тишь да гладь, море убитых конторами адвокатов, нотариусов, юристов. Целые пледы важных бумаг, вот тут поставьте подпись, мистер Сандерс, и мы вам застрахуем машину и всю вашу жизнь, и вашу жену тоже, и ваших детей следом. А в целом, домики, покрывавшие землю Бостона, были довольно неплохие, глаз не дергался. Бутчера трудно было задеть или удивить, к тому же в Бостоне он уже бывал, а после Нью-Йорка, в особенности после жизни там, Бостон казался его уменьшенной версией. Тем не менее в Бостоне было что-то непоколебимо искреннее, тогда как в Нью-Йорке повсюду сочилась пестрая ложь, и только некоторые наивные пилигримы полагали, что это город разнообразной свободы. Вернувшись в дом, Билли не застал ни Роба, ни Фиби. Роб-то понятно, ушел на работу, но где пропадала его бывшая любовница и сослуживица, нынешняя приятельница и временная сожительница? Джон очень по-будничному накладывал себе пасту с сыром в тарелку. Билли все таки знал и помнил, что это Хоумлендер, но трудно было развидеть простого мужчину в спокойной гражданской одежде, с рутинным выражением лица, которое еще и встретило Билли так, будто они были житейскими друзьями. — Ты че тут варганишь? — вместо приветствия спросил Билли. — Это Фиби приготовила, — отозвался Джон. — Тебе положить? Билли странно посмотрел на него. — Не гони так. — Как? — Хоумлендер два раза моргнул. Демонстрация. — Будто мы сожители в сраном ситкоме. Джон смешно скривился. — Так тебе положить или нет? — Положи, — Билли отказался смотреть на него после этого. Он сел за стол. Спина была влажная от пота, рубашка немного липла к телу. Запахло сыром и макаронами. Джон поставил две тарелки и два стакана воды и сел напротив. Это даже напоминало их трапезу на заправке, но лапша тогда была ужаснее и дымилась, а эта была уже по виду приятнее и чуть остыла. Билли взял вилку и начал есть, не смотря на Хоумлендера. Хоумлендер сначала глотнул воды, а потом тоже приступил к обеду. Это было странно, что на колеснице их связи начала появляться краска совместных воспоминаний. Билли это ненавидел. Брезговал. И довольно сильно. Он случайно мазнул макароном в сыре и кетчупе по носу, Джон почему-то улыбнулся. Билли фыркнул, стер маленький след и насупился. — Где Фиби? — спросил он и уставился в тарелку. — Полагаю, вышла в социум. Я бы тоже устал от твоей рожи. — Здесь есть еще ты. И твоя рожа намного хуже. Ты вообще мудак. Фиби все про тебя знает. Хоумлендер недоверчиво повел глазами, изучая Билли. — Не думаю, что прямо-таки все. — Достаточно, — отчеканил Билли и снова стал погружать в рот желтые макароны. Они промолчали интервал. Потом Джон спросил: — Ты нашел покупателей для частей? Билли из вредности и внутренней настороженности ужасно не хотелось отвечать, будто его заставляли рассказывать ораве детей утиные истории. Однако он выдохнул и все таки смастерил Джону целых две реплики: — Я нашел штриха, который придет сюда, посмотрит детали, пофоткает их и поможет продать. Мы договорились. Джон изогнул бровь и верхнюю губу. Казалось, будто он открыл рождественский подарок, но вместо книги, ностальгической дребедени или носков увидел там обезглавленную селедку. Или мышь. Воробушка тоже можно, вы только посмотрите, какие у него милые крылышки, но их мы тоже скоро отрежем. Джон спросил: — Когда он придет? — Завтра вечером, — фыркнул Билли, и с его черной бороды слетела капля кетчупа. — И ты не высовываешься. — А вы будете заходить в дом? — Да, и выпьем как нормальные мужики. — От меня что требуется? Вилять от вас по дому, как по лабиринту с минотавром? — Ни хера метафоры пошли. — В чем проблема? — В тебе, — Билли засунул последнюю макаронину в рот. — Дело всегда в тебе. Он встал, убрал за собой посуду и пошел курить. Джон смотрел ему в спину. Билли по привычке сел на нижнюю ступень и поставил одну ногу на рыхлую землю. Пару минут он сидел в спокойствии, наполненном табаком и серым дымом, маленьким вихрем уничтожающего созерцания и внутреннего бездействия. Потом он услышал, как за ним открывается дверь. Джон сел на одну ступеньку выше и посмотрел на Билли с укором, и Билли понял — его смущает не курение. — Че? — пыхнул Билли. — Когда мы поедем отсюда? И куда? У тебя есть план? Потому что если нет, то планировать отныне буду я. Билли посмотрел на него так, будто он внезапно превратился в синичку, а потом просто расхохотался. Смех у него был почему-то горделивый и грустный. Джон выглядел так, будто его скоро вырвет, или так, будто он хотел спать, а ему нарочно не давали. Билли перестал смеяться и произнес очень криво: — Ты отстойник. И за тебя всю жизнь планировали другие. Че ты можешь? Вот че ты можешь, а? — Я, — заикнулся Хоумлендер. — Вот че ты? Бесполезный инструмент, — продолжал Бутчер. — Так еще и теперь ты уязвим, и хрен его знает, когда восстановишь силы. А может, уже будет поздно, и тогда приехали. Я бы на твоем месте давно повесился, еще до Герогазма. Я бы на твоем месте… И тут он запнулся, ему словно в сердце запустили гарпун, заточенный с десятикратной силой. Билли просто не смог говорить дальше. Он подавился и голова его странно дернулась вперед, будто в приступе тошноты. В горло пришло чувство горелой неуверенности и тараканьей желчи. И пустота была в желудке, будто он избавился мигом от всего, что съел и выпил. Из Билли словно вышли все жиры и калории. Он был один в этом мире, даже его атомы его бросили. Джон смотрел на него взглядом ребенка, что впервые увидел проржавевшую дверцу камина и понял, что не все в богатом доме хорошо и прекрасно. Его будто ужалила собака, собака быта и бытия. Это было достаточно неприятно, так еще и он разделил этот великий момент с Билли Бутчером, одним из самых мерзких людей на свете. Бутчер умел раздражать не только других, но и себя самого. Он ото всех устал и все устали от него, и даже выжженая смертельными опытами американская земля хотела сказать ему «Отстань» и выбросить куда-нибудь за океан, обратно на бычью фабрику, где его выковал отец и равнодушие английских гетто. — Тебе бы тоже не помешало, — наконец сказал Хоумлендер, смотря прямо на Билли, который давил себе на переносицу связкой большого и указательного пальца. — Что? — Повеситься, — с улыбкой ответил Джон. — Да пошел ты. Тварь последняя. — Я? — Ты, да. Джон пропустил смешок и стал смотреть на улицу. — Иногда я думаю, — снова начал он, — что заставляет тебя так сильно меня ненавидеть. Ну, помимо очевидного. Ведь я никогда не желал тебе зла. Тебе лично — никогда. Ты был никем в моей жизни. А когда началась эта вражда… Я скорее воспринимал тебя как потеху, преграду или что-то похожее на антипод. Но мы не совсем… Понимаешь, о чем я? Билли закипал. — Я не знаю, как так получилось, — Джон повел голубыми глазами, — но у меня больше доверия к тебе, чем к кому-либо в Вот. Времена меняются. Ты очень честен, а жестокость меня не удивляет и не отталкивает. Из двух жестокостей, которые хотят меня уничтожить, я в итоге выбрал ту, которая со мной честна. Так легче. — Что ты несешь, — устало сказал Билли. — Я думаю, это все достаточно судьбоносно. — Джон говорил с уверенной, чистой интонацией базилевса. — И я знаю, что ты не отдашь меня Вот. И не сдашь ФБР. И не вышибешь мне мозги, уже поздно. Как бы тебе не хотелось вот этого всего… Я уже понял, что ты не очень признателен, когда тебя тычут лицом в твое дерьмо, но мы, как бы это сказать, выбрали друг друга. Билли поджал губы. Между пальцев грелась сигарета. Он повернулся к Хоумлендеру. Они какое-то время смотрели друг на друга, а потом Билли вжал сигарету в открытую правую руку Джона. Глаза Джона округлились от возбуждающей ярости. Билли не менялся в лице и давил дальше с силой Голиафа. А потом с силой Давида. Джон почему-то ничего не делал. Он просто смотрел, лицо его краснело и кривилось. Когда сигарета превратилась в маленький сжавшийся комок, Билли отпустил. Бычок упал, посыпался пепел, часть его осталась на руке Джона. Он перевел взгляд с Билли на живой обжигающий шрам. Это был маленький красный круг. Весь вечер они друг между другом молчали. Оба абстрагировались, стали заниматься своими делами. Билли проверял детали Рено и смотрел на ноутбуке Фиби руководства. Джон был где-то в доме и читал, наверное. После ужина, когда вернулся Роб, Билли со всей доступной ему вежливостью попросил его машину, чтобы поехать на помойку и слить туда жидкости от грузовичка. Роб согласился. Его общее настроение несколько улучшилось, будто его отпоили медом прощения. Это была по большей части заслуга Хоумлендера, что кипятилось в Билли ненавистной мыслью о способности врага располагать к себе людей. Билли спросил, где ближайшая помойка, отличное место для свиданий и грязного секса, все по фен-шую, потом оседлал механическую борзую семейства и поехал. В машине включил радио и переключил волну несколько раз, чтобы поймать Битлз. Это все таки даже немного мило, ностальгия и все присущие ей маленькие отзвуки прошедших чувств и явлений, похожих, например, на слюнявые поцелуи с выжженной тусовками девушкой в старших классах. Чуть погодя — секс с ней же, или с ее подругой, а может и по очереди. Билли рос в сердцевине ненужных беспочвенных связей и отсутствия оснований для половых актов. Люди просто делали это, ничего не объясняли и забывались в своих движениях. И как-то жили с грузом грязи дальше. Приехав на помойку, Билли стал выгружать ведра. Он не думал о запахах: бывало и хуже. Масло, антифриз и фреон сливались с хлороформом, вонью селевого схода, ароматом сгнившего пластика и расплавленного на жаре чугуна. Билли машинально сливал жидкости в огромную канаву, где плавали презервативы, бутылки, бычки и изредка салфетки. Он слышал, как в стороне от него ходил какой-то человек, и по шагу определил, что это мужчина. Скрывал ли он здесь убийство или тоже выносил что-то абсолютно легальное — значения не имело, Билли и не думал разбираться с этим. Он просто насторожился, проверил нож и продолжил дело. Мужчина не подходил ближе, валандался где-то вдалеке, сминая пустые бутылки. На обратном пути Бутчер заехал в ликерный магазин и на крапинку оставшихся денег купил сигареты. Он вернулся в дом Фиби поздно. Семьянины уже спали. Джон сидел на диване и при тусклом свете торшера читал книгу. На книге было написано: «Всемирная история изобретений и открытий». Билли хмыкнул, опять занес куда-то эту информацию. Вкус у Хоумлендера был разнообразный, но нельзя было исключать вариант, что он просто читал что попало, как и вариант, что он хотел показаться умным и в крайней степени эрудированным. Историческая минутка никак не впечатлила Билли. Он сказал, что хочет спать и пора раздвигать диван. — Иди помойся, — фыркнул Хоумлендер. Билли было нечего возразить, а колкости не шли на язык. Он все равно хотел помыться, но до столкновения с презрением Джона он подумал, что можно и проскочить эту ночь. Билли привык к грязи и вони, а Джон сам это выбирал, и только время от времени, и в этом, собственно, заключалось одно из их самых главных различий. В душе Билли думал о Бекке. Были бы нормальные времена — он мог бы вынести напряжение наружу, помочь себе мастурбацией, но он невольно вспомнил, что нормальных времен никогда не было. Тогда он пожал плечами сам себе, поджал губы и начал машинально двигать рукой. Это было бесполезно. Он ничего не чувствовал, все шло вкось. Билли уперся рукой в стену душевой. Его проняло. Он задрожал и напрягся, ноги стали устойчивее, и в то же время ему хотелось упасть. Движение рукой — удар метронома. А вот и мусоровоз приехал. Выноси, Билли, все свои страдания, он тебе обязательно поможет и наделит тебя оптимизмом и радостью. И ты больше никогда не захочешь заплакать, а когда захочешь — ты себя не будешь сдерживать, и оттого тебе станет намного легче… Билли лег спать в ужасном настроении. Джон как будто все понял. Суставы его лица выкроили злобную, нахальную ухмылку. От него пахло презрением и насмешкой. И Билли его за это ненавидел чуть-чуть больше, чем в тот момент ненавидел себя. Днем они не общались. Билли после завтрака переговорил с Фиби о продуктах и приемах пищи, потом о Шелли, потом о Робе, у которого снова была дневная смена. Потом Билли лег спать, а Джон ушел на задний двор. Вечером пришел Альзо. Он принес гостинцы: хамон и светлое пиво. Билли поблагодарил с приятельской мордой и провел его внутрь. Он все подготовил. Большая ложь заключалась в том, что Билли якобы пережил развод и приехал к родственнице, к Фиби, отчалил из квартиры, которую делил с бывшей женой, и теперь он находится как бы в жизненных потугах, теперь он как бы думает, что делать дальше. Альзо отнесся к этой истории с пониманием, и перед тем, как пойти смотреть запчасти, предложил Билли поговорить и выпить пива с хамоном. И они сели за стол, стали пить пиво и есть хамон. Мясо было хорошее. Альзо знал в этом толк. Он рассказал о фамильной мясной лавке, которая сгорела из-за каких-то придурков. Билли тяжело сказал «Эх, дерьмо», Альзо задумчиво кивнул. Иногда они изучали друг друга взглядом. У Альзо был вытянутый разрез глаз, ровный нос, похожий на косогор, и сдвинутые к внутренним уголкам век темные, густые брови. Он был чем-то похож на Билли. Но вот ресницы, ресницы у него были длинные и выразительные. А вот у Билли таких не было. И он не завидовал, но чувство при взгляде Альзо в глаза поселилось странное. Выпив, они пошли смотреть запчасти. Альзо все изучил и сказал, что Билли удалось неплохо разобрать машину и ничего не повредить. Конечно, были потертости и царапины, но это все решаемо и незначительно, ведь они продавали использованные запчасти, и никто не ожидал от них блеска. — Их бы всех протереть, есть чем? Для вида, — хмыкнул Альзо. — Нету ни черта, — ответил Билли. — Принесу из мастерской. Можно завтра, — Альзо осматривал детали. — Натрем и будет дело. — Завтра после обеда, в четыре или пять приезжай, — сказал Билли и протянул ему руку. — Спасибо за хамон и пиво. Ты знаешь толк в мясе. — А в пиве? — А в пиве все мужики знают толк. Это базовое требование к мужской жизни, — сипло пошутил Билли. Альзо усмехнулся. Они задержали рукопожатие и посмотрели друг на друга. — Приятно с тобой, — сказал Альзо. — Хороший ты мужик. Билли чуть откинулся назад и похлопал Альзо по предплечью. Это было взаимно, но Билли не привык о таком говорить. Пришлось из себя как бы вытаскивать хриплое: — Ты тоже. Так и разошлись.