Острие

      Муж семейства был в ярости. Он гремел на кухне и ворчал, хотел было сам полезть в драку, но она уже закончилась, к тому же Фиби была против. Пока она выражала свое недовольство Джону и Билли, он готовил к ужину салат, и овощи резал с такой силой, будто был первобытным человеком с рубилом, который точил непослушные камни. Во дворе виновники скупого торжества сидели на траве и смотрели на Фиби. И иногда на сушку, лежащую на земле, и на разбросанную одежду. Фиби приказала все собрать и повесить обратно, а лучше вообще забрать оттуда свои вещи, по ее мнению уже успевшие высохнуть на неприкрытом бесстыдном солнце; и сказала как-то разобраться с тошнотой. Хоумлендер недовольно поморщился — кто она такая, чтобы ему приказывать? Билли просто повел плечами, желая поскорее избавиться от всех этих проблем, и в тот момент ему захотелось избавиться и от себя самого, ведь тогда у остальных проблем не останется и шанса на прежнее величие. С трудом поднявшись на ноги, они начали собирать одежду. Билли поднял сушку, грубым движением расправил ее и стал развешивать чужие вещи и простыни. Фиби стояла в дверном проеме и глядела на них. Глаза ничего не выражали. Она была в меру прощающей, понимающей женщиной, и убирать их беспорядок не собиралась. — Наше пока мокрое, — оповестил всех разом Билли, опуская рубашку на прут. Они с Джоном выглядели побито и рассеянно. Фиби впустила их обратно в дом, спросила про аптечку, Билли попросил передать нечто побольше, потому что их запасы подходят к концу. Раны обрабатывали молча: каждый занимался своим телом в гулкой тишине. Билли по-прежнему был пьян, и из него периодически вырывалась противная икота, и тогда Джон коротко закатывал глаза или фыркал, или все вместе. Если бы им не приходилось выходить в люди, Билли не стал бы в принципе этим всем заниматься. Обычно он велел любым повреждениям вести свою жизнь и просто не высовываться с какими-то требованиями, но на этот раз мазал синяки, чтобы они поскорее прошли. Джон делал это все неумело и медленно, и вскоре все его руки были в белом лечебном креме, который пленил запахом комнату. — Дерьмо, — в очередной раз сказал Билли. — И передо мной сейчас Хоумлендер. — Я бы на твоем месте молчал. — Это почему? — Чтобы подраться со мной по-настоящему, тебе пришлось выпить бутылку водки. Без спирта смелости не хватает? — Я контузил тебя много раз до этого. — Да, но это был наш первый бой на равных. По-настоящему. С того времени, как ты меня спас. — Я не спас тебя. — Спас. Как это еще назвать? — Я буду изживать тебя каждый день, — поведал Билли. — Ты будешь мечтать о свободе. — И скоро я смогу ее получить, — гордо сказал Хоумлендер. — Я улечу. Билли рассмеялся: — Прямо в руки Вот, которая съест тебя заживо. Матушка будет очень рада видеть своего блудного сына. — Мне необязательно скрываться так, как это делаешь ты, — возразил он. — Я могу летать вечно и повсюду. Я выносливый, сильный, умный. Захочу — и попросту избавлюсь от Вот. — Ты не сможешь. Вот тебя создала, пугало, — смеялся Билли. — И я переиграю создателя, — Хоумлендер грезил без тени сомнения или стыда. — Если ты планировал разрушить империю, не имея суперсил, то почему ты думаешь, что этого не смогу сделать я? — Ты хоть немного думаешь о мире? — уже серьезно спросил Билли. — По-твоему, изобретатель может сделать что-то идеальное? Создать машину, которую не сможет остановить? — Можно создать машину, способную достичь совершенства независимо от создателя, — отчеканил Хоумлендер. Он выглядел невероятно осознанно и в то же время безумно, будто он читал заученную мантру, а не мыслил сам: — Я велик. Мой потенциал безграничен. — Да ты просто травишь, — отмахнулся Билли. Он много раз видел и слушал людей с грандиозными идеями, и слова Хоумлендера не впечатлили его, скорее просто убедили, что тот пока еще искренне верит в концепт своего обожествления, что в конечном итоге делало его намного слабее. Билли снова уткнулся в свои ушибы, чувствуя лицом, как Хоумлендер гневно и бессовестно его рассматривает. — Уильям, — позвал он и прищурился. — Я понимаю, тебе тяжело признать, что я настолько хорош. Билли нарочито скривился. — Людям вообще нелегко это дается, — невозмутимо продолжал Хоумлендер, — понимать, что кто-то, кто действительно их превосходит, существует в этом мире. Знаешь, почему Бога так любят? Потому что его никто не видит и не слышит. А меня видно. Меня слышно! И поэтому я вызываю столько чувств, меня так сложно осознать. Потому что я больше, чем идея. Я — воплощение той реальности, которой человеку никогда не стать. Билли наконец посмотрел Хоумлендеру в глаза с непроницаемым безразличием. Они застыли в гляделках. Воины их мыслей, идущие по одному полю с разных сторон, наступающие и скалящиеся мечами, внезапно остановились и стали чего-то ждать, то-ли знака сверху, то-ли знамения снизу. Потом Билли сказал: — Ты грандиозный придурок. Кто писал для тебя эти тексты? — Я все это сформулировал сам. Мне не нужна помощь. — Тебе в началке наклейки давали за красноречие? Джон надулся. Билли косо, злобно засмеялся, потом снова стал хмурым и поведал: — Ты продукт. Тебя создали. Понимаю, конечно, что такое сложно принять, и бла-бла-бла… В ответ послышалась упругая тишина. Джон молчал с подорванным видом. Он будто превратился из живого существа в унылый череп, давно лишенный прелестей кожи. Билли какое-то время держал с ним зрительный контакт, анализируя микродвижения его мимики: он испытывал психическую боль, но было непонятно, пытается ли он это скрыть или, наоборот, выставить напоказ, будто пытаясь вызвать у Билли жалость или эмпатию. Но у Билли не было ни того, ни этого, ни десятого, и он смотрел на Джона как купец смотрел бы на новый товар, или как лаборант глядел бы на новую задачу. Вскоре их глаза расстались, и Билли закончил с оформлением своих синяков. Затем поднялся и грузным шагом пошел на кухню. Пустая бутылка водки стояла на столе. Фиби и Роб готовили ужин. Как только Билли появился в поле зрения Роба, он начал бросать на него сухие, полные конфуза и неприязни взгляды. — Добрый вечер, Роб, — сказал Билли и сложил руки в карманы. — С вами вечер именно добрый, — огрызнулся он. — Ты, наверное, очень любишь Фиби, раз так ненавидишь меня, не зная ни одной причины. Прежде чем Роб, натертый злостью, как голландский сыр, успел ответить, ввязалась Фиби: — Билли, иди куда шел. — Я шел сюда. Вам чем-нибудь помочь? — Можешь помочь своим отсутствием. — Я выйду покурю. Фиби развернулась, погладила Роба по руке и продолжила с ужином. Пахло домашним рагу. Билли захватил пачку сигарет и зажигалку, вышел на улицу и сел на нижнюю ступеньку портика, поставив одну ногу на землю. Поджег сигарету. Затянулся. Гнилой никотин забрался в голову. Эффект опьянения вернулся в небольшой дозе агрессивного расслабления. Билли одновременно успокоился и зажегся яростью снова. Но сидеть хотелось и дальше, а вставать не очень. Он смотрел на улицу. К соседнему дому подъехала Мазда голубиного цвета. Из нее вышел мужчина с короткой корпоративной стрижкой. Он был одет формально и при этом по-летнему легко. Мужчина оглянулся на Билли. Билли никак не выразил доброжелательности, просто продолжил курить с темно-серым видом. Сосед отзеркалил его поведение, не улыбнулся и даже не кивнул, и рукой не махнул, просто пошел в свой дом и закрыл за собой дверь. Билли расчищал свое сознание сигаретами, убирая слова Фиби, будто кучу листьев. Но они от него уже не отдирались, как бы он не пытался снова задобрить себя, загнать вьюгой эти мысли куда-нибудь в неизведанную страну, куда-нибудь прочь из его памяти, желательно не на лето, а просто навсегда. Ненависть к Хоумлендеру не делала его счастливее. Понимать, что живешь для мести — точно также как понимать, что не живешь вообще, или жить перестанешь по обстоятельствам плохого здоровья. И так далее. Фиби была права. Наверное, со стороны это все было еще глупее, и она думала, что Билли ведет себя как инфантил, и их ситуация непозволительно нелепа, и закончится обязательно плохо, ведь в план побега и дальнейшей скрытной жизни никогда нельзя вписывать другого человека, особенно того, к кому питаешь какие-либо чувства. А ведь всякие чувства имеют чудодейственное свойство упрямо развиваться, иногда вопреки воле хозяина, и получается так, что направлять их все труднее, они просто есть и мешают. Куда их приведет эта ненависть, куда в принципе может вести гнев, если не в апатию от неизбежности перенасыщения? Если не в неудачи, если не в тусклый запах усталости? Так еще и теперь у них обоих нет конечной цели, достижимой и реалистичной: они могут шататься друг с другом вечно, могут избивать друг друга десятки лет, могут насиловать друг друга брезгливыми отталкиваниями и ужасными, неприятными словами, и делать это так долго, что в конце концов они станут больше ненавидеть самих себя, чем, опять же, друг друга… Полиэтиленовая крепость дум разрушалась под действием табака. Билли откинулся на верхнюю ступеньку и облокотился на локти. Теперь он слегка наклонял голову, чтобы затянуться опять. День тянулся медленно, будто дым в горячем воздухе, сейчас, в эту минуту. В эту минуту Билли также чувствовал, что ему с собой ужасно не повезло. За ужином стояла атмосфера неприятная. Все оскалили свои внутренние зубы психологических защит и идентификаций. Никто не хотел начинать разговор и каждый пытался предугадать действия другого. Фиби настораживал Хоумлендер, Роба настораживали оба незваных гостя, Билли настораживал и Хоумлендер, и Роб, а вот Хоумлендера настораживали все трое одновременно. Так и сидели. Перед каждым стояла тарелка с рагу. Рагу было прекрасное: и отличное тушеное мясо, и прекрасные запеченные овощи, и пикантный соус. Хоумлендера, должно быть, никогда не учили наслаждаться простой пищей, и то-ли он впервые всем телом почувствовал гедонистическое удовольствие от поглощения рагу, то-ли просто захотел беседы, но он все же начал разговор вопросом: — Вы часто готовите вместе? — вместе с этим он посмотрел на Роба и Фиби. — Когда Роб не работает, или когда смена была не тяжелая, — ответила Фиби. Голос у нее был немного седой, уставший. — Очень хорошо, — похвалил Джон, намекая на рагу. — А кем ты работаешь, Роб? — Колл-центр Т-Мобайл, — ответил он и наконец посмотрел на Джона. Тот уже нацепил на себя участливый и эмпатичный вид, и на Роба это работало, пусть и в маленькой порции. — Много конченых клиентов? — спросил Джон с улыбкой. — Да, — признался Роб. — Но работа такая. Клиентоориентированная профессия. — Почему она? — Как бы я иногда не бухтел, я люблю общаться с людьми, люблю помогать им, — Роб поджал губы и двинул бровями вверх. — Мог бы заделаться копом, но как-то никогда не любил бегать и стрелять. — Никакого лазертага для Шелли, — Джон усмехнулся, как бы по-доброму смотря на гордого отца. Роб даже легонько рассмеялся. Ему нужна была разгрузка, и Хоумлендера он воспринимал с чуть большей благосклонностью, чем Бутчера. — Ну, мы с ней любим кататься на машине, — поведал Роб и улыбнулся, смотря в стену. Нетрудно было догадаться, что он думал о Шелли. — Особенно за городом. Там и разогнаться можно. — Я немного против, — вставила Фиби. — Все под контролем, — утешил Роб и улыбнулся ей как настоящий супруг. — Шелли нравится копаться в машинах? Или просто кататься? — снова спросил Джон. — Пока что кататься, — ответил Роб. — Но она начала увлекаться Формулой-1. А там иногда нужно знание механики. — Или умение наслаждаться скоростью, — подмигнул Джон. — Это тоже… Хоумлендер рассказал, как однажды был на Гран-При Лас-Вегаса с Королевой Мэйв. Он не стал, конечно, упоминать, что тогда они встречались, а сейчас Мэйв питает к нему ненависть, и, конечно, не стал заикаться о том, как он ей угрожал, и в принципе он общался с Робом так, будто не был злодеем, будто не был искривленным алчностью людским чудовищем, будто вовсе не ощущал никогда жажды власти и смертельного удовольствия. Билли начинало это напрягать. То, как Хоумлендер умело прятал себя в новое тело, тело интеллигентного, приятного, разговорчивого мужчины и одновременно хорошего слушателя, как он обволакивал себя в пленочную оболочку, будто спасительный антибиотик, просто напрягало, просто било, просто морозило. Билли начал есть быстрее, но делал это так, что никто, кроме Фиби, не заметил. А Роб и Хоумлендер уже продолжали говорить о машинах, и Джон извлекал из своего незнания интересные вопросы, которые оформлял как уточнение, и потому их беседа текла живо и приятно. Билли закончил и убрал посуду в раковину. Фиби тоже затянули в разговор, и она поделилась чем-то об их семейной машине. Билли к ним не вернулся. Он попрощался и сказал, что пойдет и проветрится. Когда перевалило за полночь, Билли уже лежал на диване, подложив под голову небольшую подушку. Он на время включил кондиционер. Джон вернулся из другой части дома с четырьмя книгами. Билли повел на него глазами. — Хочешь показаться умным? — Я и так умный, — заявил Хоумлендер и сел на диван. Билли отмахнулся и перевернулся на бок. — Свет не врубай, завтра читать будешь. Джон фыркнул. Книги сложил рядом с диваном. И тоже лег. Какое-то время они лежали в тишине, но никто из них не спал. Потом Джон уже потише произнес: — Роб показался мне легким на подъем. Почему твои оперские тактики не работают? — У меня нет такой цели. И переврать чувства сложно. — Что бы это ни значило, — поморщился Джон. — У него нет к тебе чувств. Проще простого. Это чистый лист. К тому же он наверняка все еще смотрит на тебя как на американскую мечту. — С тобой тоже чистый лист, — Джон был в искреннем непонимании. — Ты плохо сечешь природу людских отношений, — хмыкнул Билли. — Особенно с женщинами. Видимо, это настолько задело Хоумлендера, что он не нашел в своей лучезарной голове ответ и просто отвернулся. Билли почувствовал, как опять соприкоснулись их ноги, но двигаться было некуда. После завтрака и стопки ямайского рома Бутчер отправился разбирать грузовичок. Рено стоял на заднем дворе и выглядел будто немного обиженно: он им такую службу, а они его разбирают на запчасти и сплавляют другим потребителям… Но выбора не было. Пока полиция из Вермонта не перекочевала к ФБР, чтобы открыть дело по нескольким штатам, им нужно было уничтожить самую большую дорогу, ведущую к ним. И благо, что все таки не везде в Штатах висят камеры. Бутчер принес из дома большие ведра и инструменты. И началось. Он снял клеммы с аккумулятора, затем начал поэтапно сливать все жидкости в ведра: масла, антифриз, тормозную жидкость, фреон. Все слил, отнес от себя ведра, чтобы не мешали; потом надо будет подумать, куда это все слить, не в унитаз же. Демонтировал блок предохранителей, влез внутрь, снял сидения и приборную панель, разобрался с центральной консолью и аудиосистемой, некоторые процессы пришлось подсмотреть на ноутбуке Фиби, которым она разрешила ему пользоваться, предварительно закрыв доступ даже к ее истории браузера. И хотя Билли знал, что она в целом была довольно частным человеком, он также догадывался, что некоторые ходы она перекрыла из вредности. К обеду Билли весь вспотел и захотел пить, курить и страдать лежа под кондиционером. Работа оказалась тяжелой, к тому же он еще ни разу не разбирал автомобили сам: как-то всегда это получалось с кем-то другим, кто знал о них немного больше. Билли умело водил, но копание в металлическом организме не вызывало у него ни сладкой неги, ни детской радости. Однако по возвращению в дом он выглядел гордо, будто всадник, разгромивший турнир за руку принцессы, или будто капитан, открывший Новую Зеландию или еще что-нибудь подобное. Руки у него были серые от грязи и пыли Рено, на щеках и лбу тоже оказалась сажа, и в целом он теперь выглядел особенно брутально: мятая майка, блестящие от пота плечи, уверенно-матерое лицо. Он с печальным грохотом сел за стол, будто выживалец в зомби-апокалипсисе из кино, и налил себе холодный ром в стакан, и стал пить, покачивая пальцами. Фиби уже пообедала и оставила им с Джоном суп-пюре на двоих. Роб давно ушел на дневную смену. Билли обернулся выглядывая Джона в гостиной. Тот сидел на диване и что-то читал. Он был в очках. Билли хмыкнул. И отвернулся обратно к своему рому. Есть не хотелось. Есть с Джоном — тем более. Следующая неделя была так преисполнена рутиной, что даже казалась нормальной жизнью. Билли разбирал Рено, возвращался в дом, обедал и напивался, ходил покурить, проветриться вечером. Фиби купила ему на барахолке черный кнопочный телефон и помогла с сим-картой. Оставалось несколько открытых вопросов, главным из которых был вопрос документов Джона. Тут уже Фиби не могла помочь, она заявила, что если раньше у нее и были какие-то надежные связи в Бостоне, то сейчас она все выжгла, полностью вышла из любых операций и схем, покинула мир, в котором всю жизнь крутился Билли. У него самого в Бостоне не было такой сети, как в Нью-Йорке, и тех людей, через которых он мог бы получить помощь, набирать было бессмысленно: они бы не помогли ему бесплатно, и уж тем более их нельзя было посвящать в ситуацию с Хоумлендером, а при создании поддельных документов все же смотрят на черты лица. Билли пока не видел вариантов, и был абсолютно потерян в своей злобной, импульсивной тревоге. И вся эта ахинея заставляла его пить еще, и заваливаться спать с кабаньими стонами и алкогольной вонью, иногда он не шел мыться, потому что был слишком пьян, и Джон пытался ругать его, но кем они, в конце концов, друг другу приходились, и о чем говорил тот священник, и что имела ввиду Фиби, и что это все значило? У Билли в сознании прыгали обезьянки. Он пропивал мозги и вел охоту на собственные уничижительные мысли, как на ланей и оленей, уже раненных лесным пожаром, гонялся за ними с отцовским ружьем, с заученной ненавистью. У всех людей ненависть была заученной — в конце концов, они ее получили не просто как подарок судьбы, любую ненависть можно было биологически и химически разобрать и прийти к первопричине, но не у всех есть такие врачи и препараты, и не у всех имеется желание заниматься лечением, такие дела, некоторые любят пострадать. Билли и страдать не любил, но и жить без парадоксальной боли не умел, и поэтому носиться, как заяц на все той же охоте, все равно приходилось, и обычно достаточно долго. А потом заяц заталкивал себя в нору, и Билли уже превращался опять в охотника с ружьем, и так в метафорической мозговой борьбе природы и человека он постоянно прыгал из роли в роль, из сапогов в когти. А Хоумлендер большую часть времени читал, пил воду и молоко, выходил на задний двор и сидел там, смотря на небо. Можно было предположить, что он думал о полетах, о полноте своих сил, и сам себя жалел, что он так любил делать, ибо так мало жалости получал в своей жизни. Люди, которые его создали, по мнению Бутчера были просто беспощадны, а остальные суперы, окружавшие Хоумлендера, вряд ли могли дать ему сожаление, ведь каждый из них был настолько же пуст, насколько силен, жесток и невменяем. В один из дней Фиби и Роб с утра пораньше уехали в гипермаркет. Билли и Джон проснулись вместе с ними, но ехать разом их никто не приглашал, Фиби просто спросила, надо ли им что-то, и они поделились своими скромными желаниями, оформленными Джоном в короткий список на старом чеке. Он писал аккуратно, выводил каждую букву, но видно было, что делать это часто ему не приходится: в почерке проглядывалось что-то неизбежно детское. Лежать на диване вместе с Джоном, когда это не было оправдано сном, ни в коем случае не хотелось, и они по какой-то негласной очереди занимали его, обходя друг друга стороной. Агрессия Билли выражалась в грозных взглядах, в периодических толчках и грубых высказываниях. С прошлой драки они больше не бились, однако обоим поскорее хотелось, они действовали друг на друга как крапива, словно прошедшая по костяшкам, и руки чесались, готовые идти напролом по чужим мускулам. После очередного ужина Фиби спросила, почему Билли и Хоумлендер не смотрят телевизор. Билли вспомнил, как следил за новостями с Пацанами, и его смутил вопрос. Он как-то не мог расслабиться и рысцой убегал от реальности, надеясь, что она разучилась догонять. Ближе к ночи Джон и Билли сели на диван перед плазмой. Диван давал достаточно места, чтобы они никак не касались друг друга. Оба сидели в напряжении, пока Билли включал телевизор. На CNN показывали Хоумлендера и Вот. Каштановый телеведущий строгим голосом сообщал, что рейтинги компании нестабильны, а бывший национальный супергерой и лидер Семерки объявлен ВРАГОМ НАРОДА! И Вот не была готова к тому, что этот ВРАГ НАРОДА выскочит из их кокона любви и сострадания, и материальных ресурсов, что он окажется таким ТРУСОМ и ЛЖЕЦОМ, и что он стал таким СЛАБЫМ, и что, в конечном итоге, он был УТИЛИЗИРОВАН. Вместо него пришел новый герой, храбрый и благородный СОЛДАТИК! Билли перевел взгляд с экрана телевизора на Хоумлендера. Тот сидел будто отключенная лампа. Казалось, будто само его нутро погасло. Маяк, скрытый в шторме, и корабль рациональной мысли и искупления, не способный найти маленький свет. Джон очень сильно сжал губы, они почти исчезли с лица. Глаза его снова выражали ту неуловимую и при этом сполна ощутимую печаль веков. В нем будто разом воскресло все героическое, и он словно стал похож на настоящего рыцаря, благородного и прекрасного, в своей грусти он был даже эстетически красив, но вскоре это наваждение сошло, и Билли опять увидел химическое оружие, которое ненавидело ненависть мира, лицезрел эгоистического шакала, в душе которого теперь орали призраки, желавшие броского величия. Он был опустошен унижением масштабов настолько огромных и для него самого неисправимых, что казался нереальным, уже давно убитым, еще до того, как это все случилось. Но акула остается акулой. После этой восковой горечи Билли увидел в лице Джона что-то похожее на озарение, на иллюминацию идеи. Джон повернулся к нему. Билли в тот момент был очень близок к разгадке, но Хоумлендер наложил на свое лицо полотно настолько тяжелое и цветастое, что отличить одну эмоцию от другой уже было невозможно. Той же ночью Фиби не могла заснуть. Она спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Билли сидел на нижней ступени портика и курил. Она молча опустилась рядом. Их ноги ненавязчиво соприкасались. Он заговорил: — Хоумлендера объявили двухсотым. — Неудивительно. Вряд ли Вот стала бы открывать общественности правду. Это же паника. — Я знаю, что они ищут его. — Почему так долго? — Я избавился от чипа. — Не может быть, что это единственный способ. — Наверное, ставка была, что Хоумлендер никогда не уйдет от них. И чип не вырвет. А вообще… Было бы разумнее не давать им знать, где чип. — Вряд ли это возможно. — Ну короче. Шумели сверчки. Фиби откинулась на перила и протянула свои худые ноги под изгибом ноги Билли. — Вы скоро опять подеретесь, — она хмыкнула. — Ага. — Почему бы не поговорить? — О чем? — О том, что вы будете делать. — Я уже говорил о своих намерениях. — Я про другое, — Фиби посмотрела на него. Веки ее были опущены, будто она собиралась дремать. — Биться можно очень долго, но в конце концов — вы куда? Будете вечно бегать вместе? Билли не понравилось, как эти слова прозвучали, особенно в честном ночном воздухе, и какой смысл они за собой понесли. — Его либо найдет Вот, и тогда все закончится, либо я использую его, чтобы взорвать эту чертову башню, и там и сдохну, как жил, — выплюнул Билли и затянулся. — И когда ты поймешь, что пришло время? — Когда мне это все надоест. — Понятно, — Фиби начала подниматься. — Ничего ты не знаешь, Билли. Он не успел ответить. Мозги замедлились от никотина и усталости. Она ушла в дом. Днем Билли закончил разбирать Рено. Теперь осталось найти покупателей для деталей, а это можно было сделать через местную барахолку. Он спросил у Фиби о ее местонахождении, она объяснила, он взял на ментальную заметку, решил идти туда в другой день: двигаться по такой жаре сегодня уже не хотелось. Роб уехал на работу. Фиби начала свой дневной сон. Джон читал книгу. Билли у него не спрашивал о названиях и авторах, о смыслах и содержаниях. Было мерзко интеллектуально прикасаться к Джону, словно они друзья; было лень интересоваться чем-то, ведь в Билли любопытство особо не растили. Он сел пить холодный виски. Жидкость была приятная, но Билли покупал и пил не ради вкуса: просто повезло. Брал прямо из горла, как настоящий демон алкоголизма, и вспоминал отца, нехотя и беспристрастно, но с каждым глотком ненависть возвращалась, а потом опять тухла, это все было огромной стадией торга, и Билли казалось, что он проходил ее всю жизнь. Выпив больше половины, Билли стал как огонь на лодке: все вокруг спокойное, застывшая гавань тихого и неприметного американского дома, и бушующий внутри него Билли Бутчер, злой и ненасытный, извергающий потоки плохих слов и плохих планов. В таком ритме он зашагал в зал, нашел руками Хоумлендера и со всей бодрой ртутью впился ему в шею, резко поднял и потащил опять на задний двор. На этот раз Хоумлендер уворачивался лучше, бил опаснее и дышал чище. Они не тузили друг друга по лицам, только по участкам, которые обычно скрывала одежда, но в конце концов синяки у обоих появились и на руках, и на шее. Хватали друг друга и в клинч, и в нельсон, и просто обменивались классическими ударами, и смотрели волком, и ходили бесконечной собакой, и прыгали ягуарами, и клацали зубами от скоплений слюны и крови, как заевшие игрушки. Потом рассыпались, как шестеренки, по траве. На их тела нашли тучи желтых синяков с черными точками внутри, эти маленькие осиные гнезда нелюбви и ужаса. Чувств было слишком много, а иногда слишком мало, из-за этого и дрались… На следующий день, когда все разошлись после обеда, Билли пил какую-то голубую бурду. Если бы не этикетка, он бы не смог охарактеризовать этот вкус. Сапфировый ликер. Редкость и достоинство барменов. Хоумлендер подошел ко столу, облюбованному Били как лужайка вонючего уныния. Он встал и сложил руки за спину. Смотрел как-то неуверенно и глупо. — Че трешься? — спросил Билли и чихнул. — Будь здоров, пьянь. — Ты на хера сюда пришел? Джон пожевал губы. Билли смотрел на него исподлобья и очень грозно. Наконец Джон собрал свою гордость по резким осколкам и выдал следующую просьбу: — Мне нужно, чтобы ты постриг меня. Билли ощетинился: — Чего? — Ты единственный, кто может, — мягче сказал Джон, пытаясь манипулировать. — А ты сам не можешь? — Нет. — С какого перепугу? — Я никогда не стригся сам. — Как ты там говорил… Всякое начало — это волшебство? Джон искренне удивился: — Ты запомнил. — Отвали, кроха, — Билли вернулся к бутылке и уже обхватил ее рукой. — Пожалуйста, Уильям, — уязвимо произнес Джон. В нем появился какой-то странный, неосознанный импульс, он будто потянулся к плечу Билли, но прервал себя. Билли и сам отпрянул, остервенело посмотрев на Джона в ответ и насупившись. — Ладно, пойдем, — сказал он и встал, взяв стул за спинку, и тот с неприятным звуком проехал по полу, прежде чем поднялся за рукой Билли в воздух. Бутылка осталась открытой. Они вошли в ванную. Билли поставил стул перед раковиной. Джон послушно сел. Он сделался каким-то немного ранимым, нежным, но Билли понимал, что это всего лишь часть их непонятной игры в классики. — Погоди, — он остановился с ножницами в руках. — Волосы намочи. — Точно. Джон встал, наклонился над раковиной и включил воду. Он быстро промыл голову, его волосы слегка потемнели. Потом он вытерся своим полотенцем и сел обратно на стул. Билли вздохнул. — Просто укоротить? — Да. Его волосы действительно отросли и уже заходили чуть дальше лба. Кончики были рассеянными и неухоженными. Билли начал стричь, оттягивая мокрые пряди и ловко подрезая их. Он зашелся вокруг Хоумлендера в убийственном для волос фламенко. Ни ухода, ни спреев, никакой химии. Вода, ножницы и полотенце. Джон молчал и изредка поглядывал на Билли. Когда тот резал у правого виска, спросил: — Уже приходилось? — Бывало, — бросил Билли и срезал еще. — А ты будешь стричься сам? — Придется. Или попрошу Фиби. Денег ходить по парикмахерским сейчас нет. — Когда ты найдешь дилеров для машины? — Когда ты перестанешь отвлекать меня на всякую дурь, — огрызнулся Билли и сильно натянул прядь волос. Джон оскалился. — Первый раз подошел, — сердито прошипел он. Билли вскоре закончил. — Готово. — Довольно неплохо, — заявил Джон, смотря на себя в зеркало. — Ты еще будешь оценивать? — огрызнулся Билли. Он промыл ножницы и сложил их обратно в корзинку со всякими уходовыми принадлежностями. Джон молчал. Когда Билли собирался выходить, он сказал: — Спасибо, Уильям. Билли кивнул не оборачиваясь.