Слива в доме напротив

Утро второго дня в новом доме для Мицухи началось не со звонка будильника, а с того, что она очнулась от тишины. Эта тишина была совсем иной, нежели в их прежней квартире, где стены дрожали от гула проезжающих мимо машин, а соседи сверху каждое утро начинали сверлить ровно в семь. Здесь же было слышно, как за окном шелестит ветер в кронах старых лип, как где-то вдалеке перекликаются петухи и как по карнизу, шурша лапками, пробегает голубь. Эта умиротворенность казалась почти осязаемой — она мягко окутывала комнату, стелилась по полу и забиралась под одеяло, согревая лучше любого пледа. Мицуха приподнялась на локте и бросила взгляд на спящего сына. Мизуки лежал на боку, поджав колени к груди, и его светлые ресницы едва заметно подрагивали во сне. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое она почти забыла за последние годы. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, она поднялась с кровати, накинула легкий халат и босиком прошлепала на кухню. Первое, что она сделала — подошла к широкому окну, выходящему в небольшой палисадник. Влажное стекло чуть запотело за ночь, и она провела по нему пальцем, открывая обзор. За окном, на фоне розовеющего неба, стоял тот самый саженец сливы, который она с такой надеждой вчера вкопала у самого забора. Ночная роса осела на каждом листочке крупными, дрожащими каплями, и теперь они переливались всеми оттенками рассвета — от нежно-голубого до огненно-алого там, где солнце только начинало подниматься над крышами соседних домов. Она прижалась ладонью к холодному стеклу и замерла. Дерево выстояло. Оно не поникло, не сбросило листву в отчаянии, как делают некоторые пересаженные растения, а уверенно, цепко приняло новую землю, расправив ветви, будто вдыхая полной грудью этот незнакомый воздух. Мицуха почувствовала, как к горлу подступает комок. Ей казалось, что это не просто слива — это был знак. Если маленькое, хрупкое деревце смогло укорениться здесь за одну ночь, значит, и они с Мизуки смогут. Со временем. Она глубоко вздохнула, наслаждаясь запахом влажной листвы и сырой земли, который тянуло через приоткрытую форточку, и повернулась к плите. Старый, еще советский чайник с облупившейся эмалью уже начал закипать, издавая утробный, ворчливый звук, который почему-то казался ей родным. Мицуха взяла с полки банку с травяным сбором, который сама сушила прошлым летом, и задумалась о сегодняшнем дне, и мысли её невольно свернули к вчерашнему вечеру. Вчерашняя встреча с соседом, Микаге, была абсолютно случайной, но оставила в её душе странный, щемящий след, похожий на тот, что оставляет на песке брошенный камешек. Когда она вернулась от школы, уставшая и немного растерянная после первого дня Мизуки в новой школе, он стоял у калитки и с каким-то неподдельным, детским любопытством рассматривал куст сирени, что рос у самого забора. На нем был легкий, льняной пиджак цвета топленого молока, немного мятый на локтях, словно он просидел в нем всю ночь, склонившись над книгами, и очки в тонкой металлической оправе. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи играли на стеклах очков, превращая их в два маленьких зеркала. Мицуха тогда остановилась, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, как поступить — пройти молча или поздороваться с незнакомцем. Но он, словно почувствовав её замешательство, поднял голову первым. Его взгляд из-под очков оказался удивительно теплым, а голос — мягким, с едва заметной хрипотцой, от которой по её спине пробежали мурашки. «Извините за беспокойство, — сказал он, мягко улыбнувшись, и указал пальцем на куст сирени. — Я просто увидел необычного жука. Знаете, они крайне редко встречаются в городских садах. Этот экземпляр, скорее всего, приехал вместе с вами, если вы привезли саженцы из другого региона. Они такие путешественники». Она удивилась. В этой фразе было столько бережного внимания к мелочам, что это подкупало мгновенно. Кто бы мог подумать, что их новый сосед окажется энтомологом? И кто бы мог подумать, что он заметит крошечное, почти невидимое глазу насекомое среди буйства зелени в её саду? Это казалось почти романтичным — обладать способностью видеть красоту и уникальность в самом малом, в том, что другие сочли бы просто букашкой. Они разговорились легко, словно знали друг друга не один год. Он спросил, как они устроились, не нужна ли помощь с тяжелыми коробками, не скрипит ли дверь на кухне и не нужно ли что-то починить. В его голосе не было навязчивости, только искренняя, ненавязчивая забота, от которой у Мицухи внутри что-то дрогнуло. Она привыкла всё тащить на себе, привыкла быть сильной и не ждать помощи, и тут вдруг кто-то предлагал её просто так, без задней мысли, без желания получить что-то взамен. Это было настолько непривычно, что она растерялась. «Я не хочу вас отвлекать, — сказала она тогда, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, делая её похожей на нашкодившую школьницу. — У нас ещё столько дел…» «Вы меня не отвлекаете, — перебил он мягко, улыбнувшись так широко, что в уголках его глаз собрались мелкие, добрые морщинки. — Я живу один с сыном. Томоэ сейчас в школе, а я сегодня работаю из дома. Если вам что-то понадобится, если вдруг отключится свет или потечет кран — мой номер телефона на магнитной доске у подъезда, прямо под объявлением о пропаже кота. Не стесняйтесь». Он ушел, оставив после себя легкий, едва уловимый запах дорогого одеколона с нотками горького апельсина, мокрой древесины и, кажется, корицы. Мицуха стояла на крыльце, глядя ему вслед, и вдруг с удивлением поймала себя на том, что улыбается. Глупо, по-детски, во весь рот. Она давно не улыбалась просто так, без причины, от одного лишь ощущения, что мир не рухнул, и что в этом мире есть приятные, внимательные люди. Теперь, стоя у плиты и помешивая деревянной ложкой овсяную кашу, которая тихо булькала в кастрюльке, она думала о том, что приглашение на ужин, которое он сделал вчера вечером, было неожиданным, но чертовски приятным. Она тогда хотела отказаться, сославшись на усталость или на то, что Мизуки не любит ходить в гости, но слова застряли в горле. Она посмотрела на сына, и в его глазах увидела отчаянную тоску и одиночество. Ей стало больно за него. Ему нужно общение. Ему нужны сверстники, даже если первый контакт с этим нагловатым Томоэ оказался колючим, как дикий ёж, которого случайно заденешь ногой. — Мам, ты чего улыбаешься? — раздался сонный, чуть хриплый голос из-за спины. Мицуха вздрогнула и обернулась. Мизуки стоял на пороге кухни, заспанный и лохматый, щурясь от яркого света лампы, которую она забыла выключить. Его светлые, почти белые волосы торчали во все стороны, напоминая спутанный одуванчик, а на правой щеке ярко алела красная полоса от сгиба подушки, которую он сжимал во сне. Он тер глаза кулачками, как маленький ребенок, хотя всегда изо всех сил старался казаться взрослым и серьезным. — Просто хорошее утро, Мидзу, — ответила Мицуха, пряча улыбку в кружке, которую она поднесла к губам, делая вид, что отпивает чай. — Садись завтракать. Нам сегодня нужно многое успеть. Мизуки, зевнув, с трудом забрался на высокий табурет, который скрипнул под его весом, и уставился в тарелку с кашей. В его глазах не было ни капли энтузиазма. Он ковырял ложкой в тарелке, методично отодвигая кусочки яблок к краю, и хмурился, явно перебирая в голове события вчерашнего дня. Мицуха знала этот его утренний ритуал. Он пытался разложить всё по полочкам, понять, почему вчера всё пошло не так и почему этот шумный мальчишка Томоэ вдруг решил заступиться за него. — Мизуки, — начала она осторожно, ставя чайник на стол и садясь напротив, — ты сегодня не хочешь взять с собой змею? Может, пусть она побудет дома, освоится? Он поднял на неё серьёзные глаза, и в них мелькнула тревога. Обычно он сам решал, брать террариум или нет, и она не вмешивалась. Но сейчас вопрос был особенно важен. — Не знаю, — ответил он тихо, и голос его дрогнул. — Вчера из-за неё были проблемы. Ребята хотели забрать террариум, заглядывали внутрь. Они дразнили меня. Я им не дал. — А если оставить её здесь? Она будет в тепле, я присмотрю. Мизуки задумался. Дома она будет совсем одна, в незнакомом месте, без него. И хотя змея была хладнокровной и самостоятельной, и её не нужно было кормить каждые три часа, как котёнка, он чувствовал, что оставлять её в новом доме страшно. Что, если она испугается громких звуков, уползет, застрянет в щели за шкафом? Что, если она запаникует и поранится о торчащий гвоздь? Он не мог этого допустить. Он нес за неё ответственность. Бабушка доверила её ему, и он должен был оправдать это доверие. — Нет, — сказал он с неожиданной для его возраста твердостью. — Я возьму. Я спрячу террариум в шкафчик, в самый дальний угол, чтобы никто не увидел. Никто не должен знать. Мицуха кивнула, сдерживая тяжелый вздох. Она понимала его тревогу, но внутри неё, где-то глубоко в груди, шевелился холодный страх. Она боялась, что в школе опять могут возникнуть проблемы, и её сын, такой ранимый и уязвимый, снова станет мишенью для насмешек. Но она также знала, что лишать его этого маленького, молчаливого друга, единственного существа, которое не предаст и не осудит, было бы жестоко. Это все равно что отрезать часть его души. Они позавтракали в густой, но не тяжелой тишине. Слышно было, как тонко, звонко звенят чашки о блюдца, как за окном ссорятся воробьи, устроив настоящую драку на старом заборе, и как где-то в доме тикают напольные часы — тяжелое, размеренное «тик-так», отмеряющее минуты этой новой жизни. Мицуха собрала сына в школу, проверила, на месте ли пенал, все ли учебники сложены в рюкзак, и, не удержавшись, поцеловала его в макушку, вдохнув знакомый запах его волос — детский шампунь и утренняя свежесть. — Вечером мы идём к соседям, — напомнила она ему, уже когда он стоял на пороге. — Я помню, — буркнул он, не оборачиваясь, и шагнул на крыльцо. Мицуха долго стояла в дверях, провожая его взглядом. Он шёл по дорожке медленно, маленький и невероятно серьезный в своей новой школьной форме, с тяжелым рюкзаком за спиной, в котором, словно драгоценность, лежал завёрнутый в полотенце террариум. Ей отчаянно хотелось побежать за ним, обнять его, прижать к себе и защитить от всего мира, от этих ребят с их злыми шутками, от непонимания учителей. Но она сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя улыбнуться. Он должен учиться быть самостоятельным. Иначе как он вырастет сильным? Субботний день выдался на удивление солнечным. С утра, пока Мизуки был в школе, Мицуха решила привести в порядок сад, который явно был запущен прежними хозяевами. Она переоделась в старые джинсы, которые уже выцвели на коленях, заправила волосы под кепку и, вооружившись старыми садовыми ножницами с ржавыми лезвиями, принялась за работу. Физический труд, горячая земля под пальцами и запах свежескошенной травы всегда действовали на неё лучше любого лекарства. Он помогал ей не думать о прошлом. Не вспоминать те пустые, ледяные слова, которые сказал ей бывший муж, когда уходил. «Ты слишком много работаешь в саду, — сказал он тогда. — Ты забываешь о семье, ты живёшь своими цветами». Смешно. Горько-смешно. Он забыл о них первым, ушел к другой, оставив её одну с ребенком, а её обвинил в том, что она пыталась сохранить их дом. — Мисс Ёномори? Она вздрогнула и выпрямилась, вытирая рукой вспотевший лоб. Голос был знакомым, мягким и чуть хрипловатым. У калитки стоял Микаге, держа в руках какой-то аккуратно завёрнутый в бумагу свёрток, перевязанный бечевкой. На этот раз на нем была простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая сильные, загорелые предплечья, и свободные брюки цвета хаки. Очки блестели на солнце, и он чуть прищурился, глядя на неё снизу вверх. Он выглядел таким легким, беззаботным и уютным, что у Мицухи на секунду перехватило дыхание. — Доброе утро, — сказала она, смущённо отряхивая руки от налипшей земли. Она чувствовала себя немного нелепо в своей старой одежде, с растрёпанными волосами, но ей было приятно его видеть. — Доброе. Я не хотел вам мешать, но у меня для вас небольшой подарок, — он протянул ей свёрток, который, как оказалось, был обычной стеклянной банкой с множеством крошечных отверстий, проколотых в жестяной крышке. Внутри банки, медленно перебирая лапками по стеклу, сидел огромный, невероятно красивый жук. Его панцирь переливался всеми оттенками синего и изумрудного металлика, отливая на солнце так, будто был сделан из драгоценного камня. — Это тот самый, — с гордостью сказал Микаге, поправляя очки. — Он всё ещё сидел на вашем кусте сирени, переполз на ветку повыше. Я подумал, вам будет интересно рассмотреть его поближе. Это очень редкий экземпляр, знаете, его в народе называют жуком-королём или бронзовкой. Они предпочитают старые леса и гиблые деревья, и я, честно говоря, совершенно не ожидал встретить его здесь, в жилом квартале. Такая вот маленькая оказия. Мицуха осторожно, словно боясь разбить хрупкое сокровище, взяла банку в руки и поднесла к глазам. Жук неторопливо полз по стеклянной стенке, цепляясь крошечными коготками, и она заворожённо следила за движением его лапок. Природа была совершенна в этом маленьком создании: каждая линия на панцире, каждый изгиб был продуман до мелочей. — Он невероятно красив, — выдохнула Мицуха с искренним восхищением, чувствуя, как поднимается настроение. — Я никогда не видела таких вживую, только на картинках в энциклопедиях. — Обычно их не встретишь в городе, — пояснил Микаге, и в его голосе зазвучала лекторская нотка, которую он, кажется, сам не замечал. — Они живут в местах с богатой, старой органикой. Но ваш куст сирени, возможно, показался ему привлекательным из-за запаха. Или, что ещё более вероятно, он приехал вместе с вами, если вы привезли саженцы из лесистой местности. Зимуют они в земле, в корнях. — Я привезла только сливу, — сказала Мицуха, кивнув в сторону саженца, — и несколько старых кустов роз, которые мама выкопала у себя. Может, он был в их земляном коме. — Возможно, — улыбнулся Микаге, и улыбка его стала мягкой, почти застенчивой, отчего на его щеках проступил едва заметный румянец. — Простите, что отвлекаю вас от работы. Я просто очень хотел показать вам эту уникальную находку. И ещё… я хотел подтвердить приглашение на ужин. Вы не передумали? — Мы уже вчера договорились, — улыбнулась она в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятное, тягучее тепло, похожее на жидкий мёд. — Да, но я хотел уточнить время. Скажем, в семь? Я, честно говоря, не очень умею готовить изысканные блюда, но могу приготовить что-то простое, домашнее. Или, если хотите, мы можем заказать пиццу. Мой сын, например, пиццу обожает до безумия. — Нам подойдёт любое время, — ответила Мицуха, и её голос прозвучал мягче и тише, чем она ожидала. Она вдруг почувствовала, что ей совсем не хочется, чтобы он уходил. Они постояли ещё около получаса, переговариваясь через низкую калитку. Микаге рассказывал ей о повадках жуков, о том, как они размножаются и чем питаются, и Мицуха с удивлением обнаружила, что слушает его с неподдельным интересом. Она смотрела, как он жестикулирует, когда увлекается рассказом, как его глаза загораются за толстыми стёклами очков, и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней долгие месяцы развода и переезда, начинает медленно, но верно отпускать, таять, словно лёд на весеннем солнце. Когда Микаге наконец ушёл, она ещё долго стояла на крыльце, сжимая в руках банку с диковинным жуком, и глупо, по-девчоночьи улыбалась. После школы Мизуки отправился домой не с толпой одноклассников, как советовала мама, а совершенно один. Он выбрал самую короткую дорогу — через старый заброшенный парк, где было мало людей и можно было спокойно идти, ни на кого не оглядываясь. Рюкзак с террариумом неприятно оттягивал плечи, лямки врезались в кожу, но он не жаловался. Он даже чувствовал в этом странную приятную тяжесть — напоминание о том, что он не один. Вдруг сзади послышались быстрые шаги и развязный, чуть хриплый свист. Мизуки напрягся и обернулся. По дорожке, небрежно засунув руки в карманы джинсов и насвистывая какой-то дурацкий мотив, шёл Томоэ. — Эй, змеёныш! — окликнул он, прибавляя шагу. — Не называй меня так, — огрызнулся Мизуки, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна раздражения. Он ускорил шаг, надеясь, что нахал отстанет. — А как мне тебя называть? — Томоэ легко догнал его и пошёл рядом, словно они были старыми приятелями. — Мизуки? Ну, это слишком длинно и скучно. Змеёныш — по делу и сокращённо. У тебя же с собой змея, я вчера видел, когда ты доставал рюкзак. — Это моя змея. И не твоё дело, — буркнул Мизуки, крепче сжимая лямки рюкзака. Он чувствовал себя загнанным в угол зверьком. — Ого, какой ты колючий! — засмеялся Томоэ, но в его смехе не было злобы, скорее удивление. — Я просто хотел спросить: она кусается? Сильно? Больно? У тебя есть противоядие? — Нет, она ручная, — нехотя ответил Мизуки, чувствуя, что этого разговора ему не избежать. — Она не ядовитая. Совсем. — Круто! А можно посмотреть на неё? — Томоэ остановился, и его глаза загорелись неподдельным, почти восторженным интересом. Мизуки тоже остановился и посмотрел на него с подозрением, настороженно сощурившись. Томоэ выглядел искренне заинтересованным. В его взгляде не было той насмешки, которую Мизуки привык видеть в глазах других ребят, когда речь заходила о его увлечениях. Он всегда чувствовал эту невидимую стену, барьер, за которым стояли хихиканья и тычки в спину. Но сейчас этой стены не было. — Зачем тебе? — спросил он всё ещё холодно, но в голосе уже проскользнули нотки любопытства. — Ну, мне просто интересно, — пожал плечами Томоэ. — Я никогда не видел змей вблизи. Только в террариуме зоопарка, а там они лежат, как брёвна. А ты носишь её с собой каждый день. Значит, она что-то особенное, да? Ты заботишься о ней, как о друге. Слова «как о друге» задели Мизуки за живое. Он замялся, чувствуя, как внутри поднимается странное тепло. Ему совсем не хотелось показывать свою бабушкину змею этому самоуверенному и наглому мальчишке, но в голосе Томоэ слышалось то самое искреннее любопытство, которое он так редко встречал. Он колебался, не зная, как поступить. — Ладно, — сказал он наконец, сдаваясь. — Но ты её не трогай. Будешь только смотреть, и всё. Он скинул рюкзак с плеча, с трудом расстегнул тугую молнию и осторожно, как бомбу, вытащил маленький пластиковый террариум. Внутри, на сухой ветке яблони, свернувшись тугими, аккуратными кольцами, лежала его змея. Её чешуя переливалась серебристым, с тёмными, графитовыми узорами на спине, и она медленно, ритмично дышала, чуть высовывая из пасти раздвоенный, тонкий язык, будто пробуя воздух на вкус. — Вау, — выдохнул Томоэ, заворожённо приближаясь. Он наклонился так низко, что его нос почти коснулся пластиковой стенки. — Она офигительно красивая. Шкура блестит, как у рыбы из ручья. — Змеи — не рыбы, — машинально поправил его Мизуки, но в голосе его не было прежней колючей злости. Напротив, он чувствовал, как в груди разливается тихая, гордая радость. Его питомец вызывал интерес. Не насмешку, не отвращение, а настоящий, живой интерес. — Знаю, я пошутил, — улыбнулся Томоэ, и в этой улыбке Мизуки впервые увидел не нахальство, а что-то очень тёплое, почти дружелюбное. — А как её зовут? У неё есть имя? Мизуки задумался. Он никогда не давал змее имени. Для него она была просто «Змея», потому что так её называла бабушка, и он привык к этому, как привыкают к простому, понятному слову. Но сейчас, глядя на Томоэ, с таким восхищением разглядывавшего его питомца, он вдруг понял, что имя ей действительно не помешает. — Не знаю, — честно признался он. — Я не придумал. — А я знаю! — воскликнул Томоэ, хитро прищурившись и потирая подбородок. — Назовём её Леди. Потому что она красивая, гордая и не позволяет себя трогать. Прямо как настоящая дама из высшего общества. Мизуки удивлённо уставился на него. Это было настолько неожиданно и в то же время точно попадало в самую суть его змеи, что он на мгновение потерял дар речи. — Хорошо, — сказал он тихо, и на его губах впервые за сегодняшний день появилась робкая улыбка. — Пусть будет Леди. — Договорились! — хмыкнул Томоэ и уже было протянул руку, чтобы дотронуться до стекла, но Мизуки быстро, как кошка, убрал террариум назад в рюкзак. — Я же сказал, не трогать, — нахмурился он, но в голосе не было злости, только осторожность. — Ладно-ладно, я просто хотел пощупать, — Томоэ отступил на шаг и засунул руки в карманы, изображая обиду. — Слушай, а мы сегодня ужинаем вместе. Ты знаешь? — Да, мама говорила, — буркнул Мизуки, застёгивая рюкзак. — Мой папа сегодня готовит свою фирменную пиццу, — с гордостью сказал Томоэ, выпятив грудь. — Он вообще-то хорошо готовит, но эту пиццу я люблю больше всего на свете. С толстым тестом и кучей сыра. Мизуки ничего не ответил, но встал и зашагал дальше по дорожке. Томоэ не отставал, шёл рядом и без умолку трещал, словно они были старыми друзьями, которые не виделись целую вечность. Он рассказывал о своей коллекции лисьих фигурок, о том, как нашёл в лесу настоящий лисый хвост, и о том, как однажды видел живую лису, которая смотрела на него и не убегала. — Ты знаешь, я тогда подумал, что она могла бы стать моим другом, — сказал Томоэ, и в его голосе вдруг проскользнула едва заметная, щемящая грусть. — Лисы не дружат с людьми, — возразил Мизуки, хотя в глубине души ему самому хотелось верить в это чудо. — Они дикие. — Может быть, — протянул Томоэ, пожимая плечами. — Но это не значит, что они нам не нужны. Они прошли остаток пути в молчании, но это молчание было не тягостным, а уютным, как тёплый плед. У самой калитки, когда Томоэ уже собрался было идти в свой дом, он обернулся. — Эй, Змеёныш! — крикнул он. — А я рад, что ты переехал. Честно. Здесь раньше было жутко скучно. А теперь есть с кем поболтать. Даже если ты злишься. Мизуки покраснел до корней волос и ничего не ответил. Он резко отвернулся и зашагал к крыльцу, но внутри его души, где обычно было пусто и холодно, вдруг что-то дрогнуло. Он понял, что, возможно, Томоэ не такой уж плохой парень. Может быть, он тоже был одинок. Может, они были похожи больше, чем Мизуки готов был признать. Вечер наступил незаметно, как это часто бывает в субботу, когда день пролетает в делах. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и фиолетовые тона. Мицуха долго стояла перед старым, чуть мутноватым зеркалом в прихожей, разглядывая своё отражение. Она наконец решилась надеть лёгкое платье из струящегося шифона, которое висело в шкафу уже два года, дожидаясь своего часа. Оно было нежно-голубого цвета, словно кусочек ясного неба, и очень шло к её глазам. Она заплела волосы в небрежную, чуть растрёпанную косу, добавила на губы каплю персиковой помады и с удивлением поняла, что выглядит почти счастливой. Впервые за долгие месяцы она видела в зеркале не уставшую, загнанную женщину, а женщину, готовую к чему-то новому. Мизуки стоял в прихожей, мрачно натягивая на ноги старые, разношенные кеды. Он был явно не в духе и хмуро смотрел на дверь, словно она была его личным врагом. — Мы должны идти, — мягко, но настойчиво сказала Мицуха, увидев его кислое лицо. — Мы же обещали. — Я не хочу к ним, — буркнул он, завязывая шнурки с такой силой, что они чуть не порвались. — Мизуки, мы уже обо всём поговорили. Нам нужно налаживать отношения с соседями. И Томоэ будет там. Ты же говорил, что он заступился за тебя в школе. — Он меня Змеёнышем называет, — с обидой протянул Мизуки. — А ты знаешь, — сказала Мицуха, присаживаясь перед ним на корточки и заглядывая ему в глаза, — может быть, это не оскорбление, а прозвище, которое он даёт только своим друзьям? Мне кажется, он просто не умеет показывать, что хочет дружить. Он такой же колючий, как и ты. Мизуки задумался. В её словах был резон. Он вздохнул, тяжело и шумно, но, наконец, взял маму за руку. Маленькая, тёплая ладошка легла в её ладонь, и Мицуха почувствовала, как сердце наполняется нежностью. Они вышли из дома и подошли к калитке соседнего участка. Мицуха постучала в дверь, обитую тёмным деревом. Сердце её билось где-то у самого горла. Через мгновение дверь открылась, и на пороге появился Микаге. Он был в смешном фартуке с огромной, яркой бабочкой на груди, и его щеки были перепачканы мукой. — Добрый вечер! — сказал он смущённо, улыбаясь во весь рот. — Проходите, проходите! Мы почти готовы. Запах, который ударил в нос, когда они переступили порог, был просто божественным. Пахло тёплым хлебом, пряными томатами, расплавленным сыром и ароматными травами. Мицуха невольно улыбнулась, потому что этот запах напомнил ей о доме, о котором она почти забыла. — Вы действительно умеете готовить, — сказала она искренне, и её голос чуть дрогнул от эмоций. — Я стараюсь, — ответил Микаге, снимая фартук и вешая его на крючок у входа. — Томоэ! Иди сюда, покажи гостям, где сесть. Из гостиной, шаркая ногами, появился Томоэ. Мизуки заметил, что он тоже переоделся в чистую, отглаженную рубашку, хотя его волосы всё так же торчали в разные стороны. — Проходите, — сказал он, скрестив руки на груди, но Мизуки заметил на его губах едва заметную улыбку. — Папа уже всё накрыл. В столовой царил уютный полумрак. На столе, покрытом льняной скатертью, стояла огромная, кипящая жаром пицца с аппетитными кусочками пепперони, большая миска со свежим салатом из хрустящих овощей и графин с домашним лимонадом, в котором плавали кружочки лимона и веточки мяты. Мизуки неловко сел на стул, стараясь не смотреть на Томоэ, но тот плюхнулся напротив, положил локти на стол и улыбнулся во весь рот. — Ну что, Змеёныш, готов попробовать пиццу моего папы? Она в сто раз лучше, чем в любой пиццерии. — Я просил тебя не называть меня так, — прошипел Мизуки, но в его голосе уже не было прежней злости. Это было больше похоже на ворчание старого, доброго пса. — А я буду, — засмеялся Томоэ. — Потому что ты мой друг. А друзей называют по-особенному. Мизуки замер. Слово «друг» повисло в воздухе, как большая, тёплая звезда. За последние несколько лет у него не было друзей. Только мама и бабушка. И вдруг этот шумный, наглый мальчишка говорит, что он его друг. Это было так неожиданно и в то же время так приятно, что у него защипало в глазах. Он опустил голову, пряча улыбку. — Ладно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но я всё равно не буду есть пиццу с ананасами. — И не надо, — ответил Томоэ, подмигивая. — Папа знает, что люди с тонким вкусом ананасы не едят. Он сделал с пепперони. Для таких, как мы. Они оба засмеялись, и этот смех прозвучал для них обоих как примирение. Мицуха сидела за столом напротив Микаге и смотрела на своего сына, который впервые за долгое время улыбался так открыто и искренне. И в этот момент она поняла, что что-то в её душе, заледеневшее и хрупкое, начинает медленно оттаивать. Ужин прошёл на удивление легко. Микаге рассказывал смешные истории о своих студентах, которые путали тараканов с жуками-носорогами и всерьёз доказывали, что пауки — это насекомые. Все хохотали до слёз. Мизуки и Томоэ пили лимонад и горячо спорили о том, какая змея быстрее — мамба или тайпан, и какую из них стоит бояться больше. Мицуха сидела рядом с Микаге, и в какой-то момент их руки случайно соприкоснулись на скатерти. Она ощутила тепло его кожи, и по телу пробежал электрический разряд. Она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на неё с такой же тёплой, робкой улыбкой. Когда они прощались у калитки, было уже совсем темно. Звёзды ярко горели на чёрном небе, словно кто-то рассыпал по бархату горсть бриллиантов. Микаге взял Мицуху за руку, и его пальцы были тёплыми и уверенными. — Вы очень хорошая женщина, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали дети. — Я действительно рад, что вы переехали сюда. Что мы встретились. Мицуха почувствовала, как сердце забилось часто-часто, словно испуганная птица в клетке. Она смутилась и отвела взгляд, но в груди разливалось что-то светлое и тёплое, как маленькое солнце. — Я тоже рада, — ответила она так же тихо. — Спасибо вам за этот чудесный вечер. Они пошли домой, держась за руки. Мизуки всё ещё сжимал в кулаке маленькую деревянную фигурку лисы, которую Томоэ подарил ему на прощание, сказав, что теперь у Мизуки есть свой талисман. Мицуха подняла голову к небу и улыбнулась. Впереди, за стеклом их кухонного окна, на подоконнике, где стояла банка с тем самым жуком-королём, она увидела маленький огонёк. Это был светлячок. Он сел на край подоконника и светился в темноте яркой, тёплой звёздочкой, словно обещая, что всё обязательно будет хорошо. Что эта новая жизнь, хоть и началась с боли, обязательно принесёт счастье.