Слива в доме напротив

Дни в новом городе, словно бусины, нанизывались на невидимую нить, и с каждой новой неделей Мицуха с удивлением замечала, как эта нить перестает быть колючей проволокой, а превращается в мягкую, уютную веревочку. Внутренний будильник тревоги, который так долго звенел в груди с первыми лучами солнца, наконец-то замолк. Теперь утро начиналось с других, приятных забот: проверить, не проклюнулся ли еще один листочек на молодой сливе, которую они с Мизуки посадили у забора; полить розы у крыльца, чтобы их алые бутоны, словно капли крови, налились жизнью; и, конечно, приготовить завтрак для Мизуки. Завтрак стал их маленьким ритуалом. Наблюдая за сыном, Мицуха не могла не заметить странный румянец, который последние дни расцветал на его бледных щеках. Это был не тот румянец, что появляется от беготни, а какой-то внутренний, теплый, словно мальчик хранил в груди секрет, который приятно грел его изнутри. Секрет этот, конечно же, звался Томоэ. Мицуха тихо улыбалась, глядя, как Мизуки, обычно молчаливый и замкнутый, за завтраком вдруг начинал оживленно жестикулировать, рассказывая о том, что они вчера строили из палок во дворе. Вчера, например, он целый час копался в своей коллекции камней, которые они привезли из деревни. Его маленькие, еще по-детски неуклюжие пальцы перебирали гладкие речные голыши, откладывая в сторону самые блестящие, с прожилками кварца или слюды. — Это для Томоэ, — серьезно объяснил он, не поднимая головы, когда мама спросила, что он делает. Его брови были нахмурены, словно он решал сложнейшую математическую задачу. — Он вчера сказал, что у него дома нет таких камней. Что у него только серые и скучные. А этот, — он поднял камешек, похожий на маленькую планету с зелеными кратерами, — похож на его глаза, правда? Они такие же зеленые, когда он злится. — Ты уже даришь ему подарки? — удивилась Мицуха, присаживаясь на корточки рядом с ним. Пол был холодным, но она не обращала на это внимания, вглядываясь в сосредоточенное лицо сына. — Он мой друг, — ответил Мизуки, и в его голосе прозвучала такая взрослая, твердая уверенность, что у Мицухи защипало в глазах. — Друзьям всегда дарят подарки. Так папа говорил. Он говорил, что если у друга чего-то нет, нужно поделиться, если оно тебе не очень нужно. Мицуха промолчала, но в груди у нее разлилось тепло. Ее замкнутый сын, который в деревне сторонился всех детей, интуитивно избегая их шумных игр, теперь сам искал дружбы. И эта дружба, как она чувствовала, была целиком и полностью заслугой того странного, лохматого мальчишки из дома напротив, с его вечным насмешливым «змееныш» и деревянными фигурками лисиц, которые он вырезал по ночам. Но в тот день, как это часто бывает, идеальный план жизни дал трещину. И трещина эта была похожа на удар камня по стеклу. После уроков Мизуки вышел из школьных ворот один. Томоэ задержался в классе: пожилая учительница, которая уже почти не видела без очков, попросила его помочь разобрать стопку книг для библиотеки. Томоэ махнул рукой Мизуки: мол, иди, не жди, я мигом. Мизуки не обиделся. Он любил возвращаться домой один. Это давало ему время побыть наедине с собой, рассмотреть муравья на тротуаре, проводить взглядом облако, плывущее по небу. Он шел вдоль старого, покосившегося забора, за которым начинался парк. Оттуда доносился запах прелой листвы и сырой земли, смешанный с ароматом поздних астр. В кармане куртки лежал заветный камешек. Мизуки сжимал его пальцами, ощущая гладкую, прохладную поверхность, нагревающуюся от тепла его руки, и улыбался, предвкушая, как Томоэ, прищурившись, будет вертеть его в руках и скажет: «Неплохо, змееныш, неплохо». Мизуки даже придумал, что ответит: он скажет, что это «Зеленый Глаз» и что он будет охранять его дом от злых духов. Дорога была пустынной. Солнце, огромный, кроваво-красный шар, уже коснулось верхушками тополей горизонта, и тени от стволов вытягивались длинными, черными, когтистыми пальцами, перечеркивая серый асфальт. Мизуки насвистывал мелодию, которую крутили по радио в машине Микаге — веселую, залихватскую, про дальнюю дорогу. Ветер, пахнущий холодом и увядающей листвой, ерошил его светлые волосы, касался щек, словно мамина ладонь. В такие моменты он почти забывал, что переехал, что отца больше нет, что их старый дом в деревне остался там, далеко позади. В такие моменты он чувствовал себя почти счастливым. И в этот момент тишину вечера разрезал звук. Громкий, топочущий топот, специально тяжелый, грубый, словно кто-то бил по асфальту не ногами, а дубинами. Мизуки вздрогнул и резко обернулся. Сердце, только что певшее в такт мелодии, пропустило удар и гулко забилось где-то в горле. Сзади, в тридцати метрах от него, шли трое. Он узнал их сразу. Ребята из параллельного класса, старше его на год или два. Их лидер, Кенго, был коренастым парнем с коротким ежиком жестких, как щетина, волос и наглыми, белесыми глазами, которые всегда смотрели с вызовом. Мизуки пару раз видел их в коридоре: они любили подкарауливать малышей за углом и требовать у них деньги на «проезд» или просто дразнили, пока у того не начинали трястись губы. — Эй, змеиный мальчик! — крикнул Кенго, и его голос, низкий для его возраста, раскатился по улице. — Постой-ка, мы с тобой не договорили! Мизуки вжал голову в плечи, чувствуя, как от страха холодеют ладони. Он сжал рюкзак и, не оборачиваясь, прибавил шагу. Надо было бежать. Но ноги, словно налитые свинцом, не слушались, а топот за спиной становился громче, ближе. Они быстро его настигли. Через мгновение он уже стоял, прижатый к ржавой сетке старого забора, за которым темнела зловонная лужа — прибежище лягушек и рассадник комаров. — Куда спешишь, змееныш? — усмехнулся Кенго, приблизившись вплотную. От него пахло жвачкой и потом, резко и противно. Он толкнул Мизуки в плечо с такой силой, что тот пошатнулся и больно ударился лопаткой о звено сетки. — Я не змееныш, — прошептал Мизуки, и его голос прозвучал тонко, жалко, почти по-девчоночьи. Он ненавидел этот свой голос, который всегда предавал его в минуты опасности. — Отойдите. Мне нужно домой. — Ой, какой смелый! — засмеялся тощий, веснушчатый мальчишка, который стоял справа. Его лицо было усыпано рыжими точками, и глаза казались мелкими, колючими. — Слышь, Кенго, он говорит нам отойти. Он, наверное, каратист. Покажет нам свой «удар ящерицы»? — Да ну его, — лениво протянул третий, коренастый парень в кепке, надвинутой на глаза. Он стоял чуть поодаль, пиная носком кеда пустую банку из-под лимонада. — Скучно с ним. Давай просто возьмем рюкзак, вытряхнем его и пойдем. Там, может, деньги есть на обед. Кенго прищурился, и его белесые глаза сузились в злые щелочки. Он сделал еще шаг вперед, почти касаясь носом лица Мизуки. Его дыхание было горячим и влажным. — Слышь, сопляк, — сказал он, и его голос стал тихим, вкрадчивым и оттого еще более страшным. — Ты, видно, подумал, что раз за тебя вступился этот псих Томоэ, то ты теперь неприкасаемый? Да он просто придурок, который лезет не в свое дело. И сегодня его нет. А мы здесь. Всегда здесь. Ты понял меня? Мы здесь — главные. А ты — никто. — Отойдите, — снова повторил Мизуки, но сейчас в его голосе вместо твердости звучала лишь мольба. Он сжал в кармане камешек, который собирался подарить Томоэ, и ощутил, как его острая грань больно впивается в ладонь. Боль отрезвила его на секунду, но страх был сильнее. Кенго усмехнулся. Он не любил, когда жертва не плачет. Ему нужны были слезы, чтобы чувствовать свою власть. Он размахнулся и со всей дури толкнул Мизуки в грудь обеими руками. Мизуки не удержался. Его ноги подкосились, и он, вскрикнув от неожиданности, полетел спиной назад. Мир перевернулся. Небо, синее и прохладное, вдруг оказалось внизу, а серая земля, промокшая и грязная, — наверху. Он с глухим, чавкающим звуком рухнул прямо в лужу. Грязная, ледяная вода с запахом тины и ржавчины мгновенно ворвалась в рот, в нос, залила уши. Она была обжигающе холодной, и Мизуки закашлялся, захлебываясь, пытаясь встать на четвереньки. Но дно лужи было скользким, илистым, и руки разъезжались в стороны. Он с ужасом почувствовал, как грязь забивается под воротник куртки, стекает по шее, холодными, липкими змеями заползает под футболку. Рюкзак с глухим стуком упал рядом, и из него вывалился террариум. Пластиковая коробка с глухим стуком упала на мокрую землю. Сердце Мизуки оборвалось. Внутри, в чистой опилке, находилась его змея. Он закричал от ужаса, не столько от боли, сколько от мысли, что террариум мог разбиться, и его питомец пострадает. — Ха-ха-ха! Смотрите на него! — заорал веснушчатый, тыча пальцем. — Как грязный поросенок! Как хрюшка в грязи! А ну, похрюкай для нас! Кенго подошел ближе, к краю лужи, и наклонился, заглядывая в лицо Мизуки. Мальчик лежал на спине, беспомощно раскинув руки, и мелко дрожал. Холод пробирал до костей, мышцы сводило судорогой, а по лицу, смешиваясь с грязью, текли первые, предательские слезы. Он не хотел плакать. Он знал, что если заплачет, они будут смеяться еще громче. Но тело предавало его, и слезы текли сами собой, оставляя светлые дорожки на измазанном лице. — Ну что, змееныш, — прошипел Кенго, сплевывая на землю. — Где твой защитник? Где твой Томоэ? Нет его. И не будет. Ты понял? Ты здесь один. И ты всегда будешь один, когда мы рядом. Мизуки зажмурился, пытаясь унять дрожь и прервать поток слез. Он слышал только стук своего сердца, который отдавался в висках, и их противный, каркающий смех. В этот момент он ненавидел себя за свою слабость. И вдруг, сквозь шум в ушах, он услышал свист. Простой, незамысловатый, но — тот самый. Ту самую мелодию, которую он напевал утром, про дальнюю дорогу. Он приоткрыл один глаз, грязный и слезящийся, и увидел его. Томоэ стоял, прислонившись плечом к столбу уличного фонаря, на повороте дороги, и насвистывал. Он явно видел все, что произошло. На его лице блуждала та самая легкая, ядовитая усмешка, которая появлялась у него, когда он находил что-то забавное. «Ну и вечно этот змееныш влипает в неприятности», — подумал Томоэ, скрещивая на груди руки. В голове промелькнула мысль развернуться и уйти. Сказать себе, что он не нянька, что этот мальчик сам должен учиться за себя постоять. Но что-то заставило его задержаться. Какая-то мелочь. Он увидел, как Кенго занес ногу, чтобы пнуть беспомощно лежащего Мизуки. Увидел, как тот зажмурился, заслоняя лицо руками, сжался в комок, готовясь принять удар. И в груди Томоэ что-то сжалось. Остро, больно, как от удара в солнечное сплетение. Это уже не было смешно. Это было мерзко. Жестоко. И неправильно, до тошноты неправильно. — Эй! — Его голос хлестнул по тишине, как удар плети. Он резко оттолкнулся от столба, и в его руках, как оружие, был зажат школьный портфель. — Вы чего творите, уроды? Мизуки открыл глаза и увидел, как Томоэ бежит к нему, размахивая портфелем. Глаза Томоэ горели такой ненавистью, что Кенго на секунду опешил. Но только на секунду. — О, смотрите-ка, герой явился! — заржал Кенго, поворачиваясь к набегающему Томоэ. — Что, папаша, пришел защищать своего сыночка? Ты что, его нянька? — Отвалите от него, — сказал Томоэ, и голос его, обычно насмешливый, сейчас звучал жестко, сталью. Внешне он выглядел нелепо: тощий, почти щуплый, по сравнению с коренастым Кенго, его очки съехали на кончик носа, отчего он походил на рассерженного, ошалевшего совенка. Но в его фиолетовых глазах горел холодный, пугающий огонь — огонь, который всегда заставлял людей отводить взгляд. — Или что? — усмехнулся Кенго, но в его смехе уже не было прежней уверенности. — Ты нас всех победишь? Ты смешной. Иди отсюда, пока я тебя не отлупил. — Я никуда не уйду, — ответил Томоэ, делая шаг вперед, заслоняя собой Мизуки. Мизуки, все еще лежа в грязи, видел, как дрожат руки Томоэ, сжатые в кулаки. Но голос его был тверд, как кремень. И этот голос, этот стальной стержень внутри хрупкого тела давал Мизуки странную, щемящую надежду. Кенго, разозленный такой наглостью, хотел было пнуть Мизуки, чтобы показать этому выскочке его место. Но не успел. Томоэ рванулся вперед с неожиданной для его комплекции скоростью. Он вцепился в плечо Кенго, разворачивая его к себе. — Я сказал, отойди от него, — прорычал он и изо всех сил толкнул обидчика в грудь. Кенго пошатнулся, и на его толстом, наглом лице промелькнуло искреннее, детское удивление: как этот дохляк посмел? Удивление мгновенно сменилось звериной злостью. — Ах ты, крыса мелкая... — прошипел он, замахиваясь, и его кулак, тяжелый, как молот, врезался Томоэ прямо в лицо. Началась драка. Короткая, жестокая, несправедливая. Кенго бил кулаками, не разбирая куда, тяжело и грубо, как учили его на улице. Томоэ, несмотря на то, что был слабее, дрался грязно, по-кошачьи, цепляясь за одежду, кусаясь, пытаясь ударить в незащищенные места. Один особенно сильный удар пришелся ему прямо в переносицу. Мир перед глазами Томоэ взорвался фейерверком ослепительных белых искр, а затем погас. Очки, слетев с лица, со звоном ударились об асфальт, и стекло разлетелось вдребезги, рассыпавшись сотнями блестящих осколков. — Томоэ! — закричал Мизуки, вскакивая на ноги, весь мокрый, грязный, дрожащий, но уже не от страха, а от бешеной, захлестывающей его злости. — Прекратите! Оставьте его в покое! Но Томоэ, казалось, не чувствовал боли. Пока веснушчатый и третий парень пытались оттащить его от Кенго, он вывернулся, как уж, и снова бросился на врага, ударив его головой в солнечное сплетение. Кенго охнул, выдохнул воздух и отшатнулся. Томоэ встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Он почти ничего не видел — мир расплывался в мутном, сером пятне, — но упрямо расставил руки в стороны, заслоняя собой стоящего позади Мизуки. На его лице была кровь: она текла из разбитой губы, из рассеченной брови, стекала по подбородку, капая на грязную футболку. Но в его глазах, щурящихся, чтобы хоть что-то разглядеть, все еще горел тот же бешеный огонь. — Еще кто-то хочет? — прорычал он, и голос его звучал сипло, хрипло, но в нем была такая уверенность, что Кенго, все еще держась за живот, вдруг улыбнулся. Не зло, а почти с уважением. — Ты псих, — выдохнул он, качая головой. — Ты, Томоэ, просто конченый псих. — Идиот, — поправил его Томоэ, сплевывая на асфальт кровавый сгусток. — Идиот, который не даст в обиду своих друзей. Слово «друзей» повисло в воздухе. Мизуки, стоящий за спиной Томоэ, почувствовал, как что-то огромное, горячее разрывает его грудь изнутри. Кенго пожал плечами, махнул рукой своим приятелям и, бросив на Мизуки равнодушный взгляд, сказал: — Ладно. Пошли. С этими убогими связываться — только время терять. И они ушли. Просто развернулись и ушли, оставляя за собой лишь тишину, нарушаемую лишь звоном осколков стекла, которые ветер гонял по асфальту. Мизуки стоял, дрожа от холода, от шока и от переполнявших его эмоций. Грязная вода текла по волосам, по лицу, смешиваясь с солеными слезами, которые он наконец-то позволил себе. Он смотрел на Томоэ, который вдруг пошатнулся и чуть не упал, опершись о столб фонаря. — Томоэ! — бросился к нему Мизуки. — Ты как?! Ты ранен! У тебя кровь! — Я в порядке, — прохрипел Томоэ, присаживаясь на корточки. Его руки дрожали, когда он начал собирать с асфальта осколки стекла. — Черт, они сломались. Папа... папа будет ругаться. Он говорил мне быть аккуратнее. Мизуки замер, глядя, как Томоэ держит в руках останки своих очков: треснутое стекло, погнутая дужка. И внутри него, где только что бушевала злость, поселилась глухая, тяжелая вина. Это он, Мизуки, виноват в том, что очки разбиты. Что у Томоэ разбито лицо. Что он стоит здесь, грязный, сломанный и почти слепой, защищая его, жалкого и трусливого. — Ты... ты разбил очки из-за меня, — выдавил Мизуки, и его голос предательски дрогнул. — Ага, — буркнул Томоэ, не поднимая глаз, сосредоточенно ощупывая карманы в поисках носового платка, чтобы вытереть лицо. — И скажет, что я растяпа. И будет прав. Он попытался водрузить очки на место, но они держались криво, а одно стекло вовсе вывалилось и покатилось по асфальту. Томоэ выругался сквозь зубы и, вздохнув, засунул их в карман. Мизуки молчал, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Благодарность, стыд, нежность — все смешалось в нем в один болезненный клубок. Он хотел что-то сказать, что-то сделать, чтобы облегчить вину. И вдруг он вспомнил. Он судорожно залез в карман куртки. Там было мокро и грязно, но на самом дне, у подкладки, он нащупал знакомый предмет. Шоколадный батончик, который мама купила ему вчера в магазине. Любимый, с орехами и тягучей карамелью, в яркой блестящей обертке. Мизуки берег его для сладкого вечера, но сейчас понимал, что этот батончик нужнее здесь, на этой холодной, грязной улице, чем когда-либо. Он вытащил его. Батончик был помятым, обертка покрылась грязными разводами от влаги, но он был цел. Не разорван. Мизуки подошел к Томоэ и, не говоря ни слова, молча протянул ему шоколадку. — Что это? — удивился Томоэ, поднимая голову. От напряжения он почти не видел очертаний, но рука Мизуки с батончиком была близко. — Это... тебе, — сказал Мизуки, и голос его, на удивление, стал твердым. — Ты защитил меня. Это мой любимый, самый вкусный. Но я хочу, чтобы он был у тебя. Томоэ уставился на батончик, и в его расплывчатом взгляде промелькнуло что-то нечитаемое. Сначала — удивление. Потом — недоверие. А затем — что-то очень теплое, человеческое, что он тут же попытался спрятать за привычной маской нахального безразличия. — Ты что, змееныш, — сказал он, сипло усмехнувшись, — у тебя из кармана вода течет, грязь капает, а ты мне шоколадку суешь. Она же вся мокрая и грязная. Есть-то невозможно будет. — Это не страшно, — упрямо мотнул головой Мизуки. — Она внутри целая. Она очень вкусная. Возьми, пожалуйста. Томоэ долго смотрел на него. Так долго, что Мизуки уже начал думать, что он откажется. Но Томоэ вдруг протянул руку, взял батончик, повертел его в грязных, искусанных пальцах и, не глядя на Мизуки, аккуратно положил в свой карман. — Ладно, — буркнул он, и в его голосе, вопреки его воле, послышалась странная, почти робкая мягкость. — Спасибо. Они постояли еще несколько мгновений в гнетущей, но почему-то уютной тишине. Солнце уже окончательно село, и уличные фонари, зажужжав трансформаторами, залили пространство вокруг желтым, дрожащим светом. Мизуки трясло, его зубы выбивали дробь. Мокрая одежда стала ледяной, и холод, казалось, добрался уже до самых костей. — Ты как, змееныш? — спросил Томоэ, поднимаясь на ноги. Он был высоким для своего возраста, и сейчас, стоя над Мизуки, он казался почти взрослым. — Сильно ударился, когда падал? — Н-нет, — стуча зубами, ответил Мизуки. — Я просто замерз. Томоэ нахмурился, щурясь, словно пытался разглядеть его получше. — Пойдем к нам, — сказал он, кивая в сторону их дома, из окон которого уже лился теплый свет. — Папа дома. У него есть сухая одежда, даст тебе. Заодно и маму твою позвоним предупредим. Ты же не пойдешь сейчас домой в таком виде? Она испугается до смерти. Мизуки хотел было возразить, сказать, что он справится, что он не хочет доставлять хлопоты. Но слова застряли в горле. Томоэ был прав. Если мама увидит его сейчас, грязного, мокрого, с трясущимися губами, она расплачется, и тогда станет еще больнее. — Хорошо, — прошептал он. Они пошли по темной улице, освещенной лишь тусклым светом фонарей. Мизуки смотрел на Томоэ, который шел чуть впереди, хмуро глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться о корни деревьев. Его походка была неровной, одна рука была засунута в карман, где лежал шоколадный батончик, а другая нервно сжимала обломки очков. — Томоэ, — позвал Мизуки. — Что? — не оборачиваясь, отозвался тот. — Ты сегодня был очень смелым, — тихо сказал Мизуки. — Очень. Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался. Томоэ остановился как вкопанный. Он медленно повернулся и посмотрел на Мизуки. Он пытался улыбнуться, но разбитая губа мешала, и улыбка вышла кривой, жалкой, отчего Мизуки захотелось заплакать снова. — Слушай, змееныш, — сказал Томоэ, и голос его стал серьезным, почти назидательным. — Ты слабак. Ты не умеешь драться, ты всегда боишься, ты постоянно прячешься за свою змею и за мамину юбку. Это нехорошо. Но если тебя бьют, если кто-то хочет тебя обидеть, ты должен хотя бы пытаться дать сдачи. Даже если ты боишься. Даже если знаешь, что проиграешь. Просто для того, чтобы они знали: ты не будешь сдаваться просто так. Ты понял меня? Мизуки сглотнул и кивнул, чувствуя, как каждое слово Томоэ врезается в память, как каленым железом выжигается в душе. — Я понял, — ответил он, и голос его прозвучал не так жалко, как час назад. — Вот и хорошо, — сказал Томоэ и, развернувшись, зашагал дальше. — Теперь пошли быстрее. А то я без очков как крот. Если я врежусь в фонарный столб, это будет уже твоя вина. Будешь меня тащить. Мизуки улыбнулся, впервые за этот долгий, ужасный вечер, и, прибавив шаг, побежал за другом. Холод вдруг отступил. Страх, свернувшийся клубком в груди, начал понемногу распускаться. Он чувствовал только странное, щемящее тепло, которое шло откуда-то из глубины души, и ясное, кристальное понимание: они теперь не просто соседи. Они друзья. И это слово, которое Томоэ бросил в лицо Кенго, теперь имело настоящий, живой вес. В доме Микаге пахло уютом, теплом и супом. Микаге, услышав шум, выглянул из кухни и замер в дверях. Его глаза расширились, челюсть отвисла, когда он увидел своих мальчишек: грязных, мокрых, побитых, стоящих на пороге его чистой прихожей. — Что, черт возьми, случилось?! — воскликнул он, бросаясь к Томоэ. Он схватил сына за плечи, поворачивая его лицо к свету. — Томоэ! У тебя кровь! Тебя избили? — Пап, я в порядке, — запротестовал Томоэ, отстраняясь от отца. Ему было неловко, что отец видит его таким. — Это просто царапины. Ерунда. И очки... я разбил их. Прости, я больше не буду. Микаге перевел встревоженный взгляд на Мизуки. Мальчик стоял, понурив голову, и его плечи мелко вздрагивали от холода. Он был похож на маленького, промокшего до нитки воробья. — Мизуки, ты тоже ранен? — спросил Микаге мягко, присаживаясь перед ним на корточки. — Нет, — ответил Мизуки, и его голос предательски дрогнул. — Они... они просто толкнули меня в лужу. А Томоэ... он заступился. Он меня спас. Микаге тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. Он казался уставшим, но его глаза были полны беспокойства и благодарности. — Хорошо, — сказал он решительно. — Сначала вы оба приводите себя в порядок. Потом чай, теплый ужин. А потом поговорим. Томоэ, проводи Мизуки в ванную, выдай ему свою чистую футболку и штаны. — Иду, — буркнул Томоэ, увлекая Мизуки за собой в глубь коридора. Через полчаса Мизуки, уже переодетый в свободную футболку Томоэ, которая болталась на нем, как парус, сидел на кухне и обеими руками сжимал большую керамическую кружку с горячим, обжигающе-сладким чаем. Он пил его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, отгоняя ледяной холод. Микаге набрал номер Мицухи. Он старался говорить спокойно, ровно, чтобы не напугать женщину. — Алло, Мицуха? — сказал он в трубку. — Это Микаге. Не волнуйтесь, Мизуки у нас. С ним все хорошо, честное слово. Просто... случился небольшой инцидент на улице. Он сам вам все расскажет, когда вернется. Мы его накормим и отправим домой в целости и сохранности. Хорошо? Да, я обещаю. Все будет хорошо. Когда Мицуха, бледная от волнения, влетела в дом Микаге, она увидела своего сына, сидящего на кухне. Он был чисто вымыт, переодет в сухое, в его руках дымилась кружка. Но на его лице, на гладкой детской коже, уже начинал проступать синяк — уродливое фиолетовое пятно на скуле. — Мизуки! — выдохнула она и, опустившись перед ним на колени, притянула его к себе, ощутив, как его маленькое тельце дрожит, несмотря на тепло. — Что случилось? Кто это сделал? Тебе больно? Мизуки обнял маму за шею, уткнулся носом в ее плечо, вдруг почувствовав себя совсем маленьким, беззащитным, но в то же время — в безопасности. Он вдыхал знакомый запах ее духов, смешанный с запахом свежего воздуха, и успокаивался. — Мам, — сказал он тихо, почти шепотом. — Там были хулиганы. Они толкнули меня. Но Томоэ... Томоэ прогнал их. Он дрался с ними. Он разбил свои очки, чтобы защитить меня. Мицуха подняла глаза и посмотрела на Микаге, который стоял в дверях, нервно теребя край фартука. Затем ее взгляд упал на Томоэ. Мальчик сидел на стуле, демонстративно отвернувшись к стене и делая вид, что его очень интересует рисунок обоев. Но Мицуха заметила, как его рука машинально сжимает что-то в кармане. Она подошла к нему и, присев рядом, мягко положила руку ему на плечо. — Томоэ, — сказала она, и ее голос звучал мягко, тепло, как у родной матери. — Я должна поблагодарить тебя. Ты спас моего сына. Ты поступил как настоящий мужчина. Спасибо тебе большое. Томоэ покраснел до корней волос, и этот румянец был ярче и краснее, чем у Мизуки за завтраком. Он отвернулся еще сильнее и пробурчал себе под нос: — Ерунда. Он же мой друг. Мне было не трудно. Услышав это, Мизуки улыбнулся. Он оторвался от мамы, подошел к Томоэ и, подражая маминым жестам, положил ему руку на плечо. Это был жест утешения, поддержки, и в нем было что-то взрослое. — Теперь я тоже буду защищать тебя, — сказал Мизуки серьезно. — Если кто-то попытается тебя обидеть, я тоже приду на помощь. Томоэ хмыкнул и, наконец, повернул голову. Усмешка, кривая и больная из-за разбитой губы, снова тронула его губы. — Ты не умеешь драться, змееныш, — сказал он, но в голосе не было насмешки. Только усталая, добрая констатация факта. — Научусь, — твердо ответил Мизуки. Когда они, наконец, вышли из дома Микаге, ночь уже вступила в свои права. Звезды, холодные и яркие, рассыпались по черному бархату неба. Мицуха крепко держала сына за руку, чувствуя, как тепло его пальцев передается ей. Она чувствовала, как в груди разливается странное, тихое спокойствие. Они больше не чужие в этом городе. У них есть дом. У них есть друг, который сломал очки, но сохранил их мир. Уже ночью, уложив Мизуки спать, она вышла на крыльцо. Дом напротив был освещен мягким, желтым светом. И, глядя на этот свет, она поймала себя на мысли, что завтра будет новый день. День, когда боль и страх, какими бы сильными они ни были, обязательно отступят. А надежда, которая зажглась сегодня вечером, — останется. Навсегда.