Любовь людоеда

Прошла неделя. Допросы Джеффри Эпштейна стали рутиной. Каждый день Драко и Гермиона приходили в тюремный блок, садились напротив него и пытались вытащить информацию. И каждый день он говорил им ровно столько, сколько хотел, — ни больше, ни меньше. Он был спокоен, вежлив, почти дружелюбен. Он разговаривал с ними как с равными, как будто они были коллегами, а не следователями. И каждый раз, когда они задавали вопрос, он отвечал с такой лёгкостью, будто они обсуждали погоду. Сегодняшний допрос начался как обычно. Гермиона и Драко сидели напротив Эпштейна в допросной комнате. Он был одет в тюремную мантию, но даже в ней он выглядел как аристократ — прямая спина, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на губах. — Джеффри, — начала Гермиона. — Мы хотим поговорить о твоей философии. Ты говорил, что даёшь детям выбор. Свободу или служение. Объясни. Эпштейн откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с интересом. — Это просто, — сказал он. — Я предлагаю им то, что они не могут получить в реальном мире. Я предлагаю им безопасность. Я предлагаю им смысл. Я предлагаю им быть частью чего-то большего. Большинство из них были брошены, проданы, забыты. Я даю им дом. И в обмен я прошу их служение. Это честная сделка, мисс Грейнджер. Они получают то, что хотят. Я получаю то, что хочу. — Ты получаешь их магию, — сказал Драко. — Ты пьёшь их жизненную силу. Ты убиваешь их. — Я использую их магию, — поправил Эпштейн. — Я не убиваю их ради удовольствия. Я делаю это ради выживания. Как вы пьёте воду, чтобы не умереть от жажды. Это необходимость. — Это не необходимость, — Гермиона сжала кулаки. — Это жестокость. Ты мог бы использовать другие способы продлить свою жизнь. Но ты выбрал этот. — Потому что это эффективно, — сказал Эпштейн. — И потому что я хочу остаться сильным. Для Гислейн. Чтобы защищать её. Вы не понимаете, потому что у вас нет такой любви. — У нас есть, — Драко подался вперёд. — У нас есть любовь. Но мы не убиваем людей ради неё. Эпштейн посмотрел на него с лёгким удивлением, затем улыбнулся. — Вы считаете, что ваша любовь чище? — спросил он. — Вы думаете, что вы лучше меня? Вы ошибаетесь. Разница в том, что я осознаю свою тьму. А вы прячете её за маской добродетели. Вы думаете, что вы хорошие. Но на самом деле вы просто боитесь признаться себе, что вы такие же, как я. — Это не правда, — сказала Гермиона. — Правда, — Эпштейн посмотрел на неё. — Вы спасали эльфов, мисс Грейнджер. Но вы не спасли ни одного из них. Потому что они не хотели быть спасёнными. Вы давали им свободу, но они выбирали рабство. Почему? Потому что свобода — это страшно. А я даю покой. Я хотя бы даю им то, чего они хотят. Вы даёте им то, чего, по-вашему, они должны хотеть. Гермиона замолчала. Она чувствовала, как удар попал прямо в цель. Она знала, что он прав, и это было больнее всего. — Ты просто отличный манипулятор, — сказал Драко. — Ты говоришь красиво, но в твоих словах нет правды. — Нет правды? — Эпштейн рассмеялся. — Мистер Малфой, вы носили метку. Вы знаете, что такое быть по ту сторону. Скажите, если бы Тёмный Лорд предложил вам не страх, а любовь — безусловную, абсолютную, такую, что вы готовы умереть, — вы бы предали его? Нет. Вы бы стали мной. Просто у вас не хватило смелости. Драко встал так резко, что стул упал на пол. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал он, его голос дрожал от ярости. — Ты не знаешь, что я пережил. Ты не знаешь, как я боролся с тьмой внутри себя. Ты не знаешь, как я пытался стать лучше. — А я и не пытался, — сказал Эпштейн. — Я просто стал собой. И я не боюсь своей тьмы. А вы боитесь. Вы боитесь признаться, что вы — такой же, как я. Что вы тоже выбрали бы любовь, даже если бы она была ценой жизни других. Драко выбежал из допросной комнаты. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком. Гермиона осталась сидеть, глядя на Эпштейна. — Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо. — Зачем ты пытаешься сломать его? — Я не пытаюсь сломать его, — ответил Эпштейн, и его голос стал мягче. — Я пытаюсь показать ему правду. Он страдает, потому что он не принимает себя. Он хочет быть хорошим, но внутри он — такой же, как я. И пока он не признает это, он будет страдать. Гермиона встала и направилась к двери. — Мы ещё встретимся, — сказала она. — Я знаю, — ответил Эпштейн. Драко стоял в коридоре, прислонившись к стене. Его руки тряслись. Гермиона подошла к нему и положила ладонь на его плечо. — Драко... — Не надо, — сказал он. — Не говори мне, что он не прав. Потому что я знаю, что он прав. — Он не прав, — сказала она твёрдо. — Ты не такой, как он. Ты страдаешь, потому что у тебя есть совесть. А у него её нет. — У него есть совесть, — сказал Драко, поднимая голову. — И это — она. Гислейн. Она — его совесть. И это делает его ещё страшнее. Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Гермиона последовала за ним. — Что мы будем делать? — спросила она. — Мы будем продолжать, — сказал он. — Потому что это единственное, что мы можем сделать. Мы будем продолжать, пока не найдём способ остановить их. Или пока они не остановят нас. Они сидели в кабинете, и Гермиона смотрела в окно на дождь. Драко сидел в своём кресле и смотрел на неё. Между ними висела тишина, тяжёлая и давящая. — Я не могу перестать думать о нём, — сказал он. — О том, что он сказал. О его словах. О его глазах. Он смотрел на меня так, будто видел меня насквозь. Будто он знал обо мне всё. — Он манипулятор, Драко. Это его работа — видеть людей насквозь. — Да, — он кивнул. — Но он прав. Я действительно мог бы стать им. Если бы у меня был выбор — страх или любовь, — я бы выбрал любовь. Даже если бы это была любовь монстра. Я бы выбрал её. И это самое ужасное, — понимать это. Гермиона подошла к нему и взяла его руки в свои. — Ты не такой, — сказала она. — Ты выбрал быть хорошим. Ты выбрал бороться со своей тьмой. И это делает тебя сильнее его. — Ты думаешь? — спросил он тихо. — Я знаю, — ответила она. Она наклонилась и поцеловала его. Поцелуй был нежным, но отчаянным. Она целовала его так, будто пыталась вытеснить из него всю тьму, которую он видел, всю боль, которую он чувствовал. — Ты не один, — сказала она, отстраняясь. — У тебя есть я. И мы справимся. Драко смотрел на неё и в его глазах была такая же отчаянная любовь, как у Эпштейна к Гислейн. Но в отличие от Эпштейна, его любовь не была тёмной и извращённой. Она была настоящей. — Я люблю тебя, — сказал он. Это были слова, которые он никогда не говорил раньше. Но говорил их теперь, и они звучали как признание, как обещание, как освобождение. Гермиона ничего не сказала. Она просто поцеловала его снова, крепко и страстно. И в этом поцелуе было всё — их прошлое, их настоящее и будущее.