Любовь людоеда

Утро дня казни было серым и тяжёлым, как свинцовое одеяло, накрывшее Лондон. Дождь барабанил по окнам Министерства, и Гермиона стояла у стекла, глядя на мокрые улицы, по которым спешили люди, не подозревающие о том, что должно произойти через несколько часов. Она смотрела на них и завидовала их неведению. Они жили своей обычной жизнью — пили кофе, ехали на работу, целовали детей на прощание. Они не знали, что где-то под землёй, в залах Министерства, готовится казнь женщины, которая любила монстра. И они не знали, что этот монстр готов сжечь мир, чтобы спасти её. Гермиона не спала всю ночь. Каждая минута тянулась как час, каждый звук казался предвестником катастрофы. Она перебирала в голове все варианты, все возможные сценарии, все лазейки, которые мог использовать Эпштейн. Она проверила все защитные барьеры, все анти-портальные чары, все магические ловушки. Всё было на месте. Всё работало. И всё равно она чувствовала — что-то ускользает от её внимания, что-то важное, что-то, что они упустили. Она провела рукой по стеклу, стирая капли конденсата. За окном мир продолжал существовать, равнодушный к её тревоге. Где-то там, в этом мире, Джеффри Эпштейн готовился к своему спектаклю. Она знала это. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела. Дверь кабинета открылась, и вошёл Драко. Он выглядел так же, как и она — бледный, измученный, с красными глазами, в которых читалась та же бессонница, что и у неё. Он держал в руках две чашки с кофе, одну из которых протянул ей. Его рука дрожала, и Гермиона заметила это, но ничего не сказала. — Ты не спала, — сказал он. Это не был вопрос. Он знал это так же верно, как знал, что солнце встаёт на востоке. — Не могла, — она взяла чашку и сделала глоток. Горячий кофе обжёг горло, но она почти не почувствовала этого. Её мысли были где-то далеко, в тёмных коридорах подсознания, где прятались ответы на вопросы, которые она боялась задавать. — Я всё думаю о том, что он сказал. «Когда наступит момент, вы поймёте, что эта любовь сильнее любого закона». Что он имел в виду? — Я тоже думал об этом, — Драко сел в кресло и поставил чашку на стол. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён в одну точку на стене, как будто он пытался увидеть сквозь неё что-то невидимое. — Всю ночь. Перебирал варианты. Он не сможет телепортироваться — мы блокировали все порталы. Он не сможет пройти через охрану — мы усилили её в три раза. Он не сможет разрушить Круг — он зачарован на уровне древней магии. И всё равно я чувствую, что мы что-то упустили. — Кольцо, — сказала Гермиона, поворачиваясь к нему. — Я думаю о кольце. У него есть артефакт, который мы не можем отследить. Мы не знаем, что он делает, как работает, на что способен. Это наш самый большой пробел. — Мы проверили все архивы, — Драко провёл рукой по лицу, и Гермиона увидела, как сильно дрожат его пальцы. — Никто не знает, что это за кольцо. Даже эксперты по тёмным артефактам не смогли его идентифицировать. Только то, что оно древнее, сильное и связано с пространственной магией. — Связано с пространственной магией, — повторила Гермиона, и в её голосе появились новые нотки — осознание, страх, догадка. — Значит, он может использовать его, чтобы открыть портал даже сквозь наши барьеры. Но как? Мы наложили блоки на все виды пространственных перемещений. — Может быть, это не перемещение, — сказал Драко, и в его голосе появилось что-то новое. Он наконец поднял на неё глаза, и в них горел тот самый огонь, который она так хорошо знала — огонь догадки, огонь понимания. — Может быть, кольцо работает по-другому. Не переносит его в пространстве, а изменяет само пространство вокруг него. Делает его невидимым, неуязвимым, неосязаемым. Гермиона замерла. Она смотрела на него, и в её голове начали собираться кусочки пазла, которые никак не хотели складываться в единую картину. Она чувствовала, как её сердце начинает биться быстрее, как адреналин разливается по венам. — Если он может стать неосязаемым, он может пройти сквозь стены, сквозь охрану, сквозь любые барьеры, — медленно проговорила она, проверяя логику своих слов, примеряя их к реальности. — Он может войти в зал суда, и мы даже не увидим его. Мы не сможем его остановить. — Именно, — Драко встал и подошёл к ней. Он взял её за плечи, и его пальцы сжались с такой силой, что она почувствовала боль, но не отстранилась. — Поэтому нам нужно сменить тактику. Мы не можем остановить его, если он невидим. Но мы можем остановить её. — Гислейн? — Да. Если мы сделаем так, чтобы она не могла уйти с ним, он не сможет её спасти. Мы должны привязать её к Кругу сильнее, чем он может разорвать. Гермиона покачала головой, и её волосы хлестнули её по щекам. Она знала, что он предлагает, и это пугало её до глубины души. — Мы не можем изменить ритуал. Он утверждён Кингсли, одобрен судьями, зафиксирован в протоколах. Мы не можем просто так взять и усилить связь. Это нарушение всех правил, всех законов, всех процедур. Если узнают — нас уволят. Или посадят. — Тогда мы сделаем это без протоколов, — Драко подошёл к ней и взял за плечи. Его лицо было так близко, что она видела каждую морщинку вокруг его глаз, каждый седой волосок в его бровях. — Мы наложим дополнительные чары на Круг. Тайные, скрытые. Такие, которые никто не заметит. Если он попытается разорвать связь, она станет только сильнее. — Это нарушение, — повторила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Если узнают, нас уволят. Или посадят. Ты понимаешь это? — А если не сделаем этого, они сбегут, — ответил он, и его голос был твёрдым, как сталь. — И тогда мы будем смотреть на пустой Круг и знать, что могли предотвратить это. Я выбираю риск, Грейнджер. Выбираешь ли ты? Гермиона смотрела на него долгим взглядом. В его глазах была решимость, которая граничила с отчаянием. Она знала, что он прав. Иногда правила нужно нарушать, чтобы спасти жизни. Иногда закон нужно переступать, чтобы сохранить справедливость. Это было горькое осознание, и оно жгло ей душу. — Хорошо, — сказала она, и слова дались ей с трудом, как будто она выплёвывала их из самой глубины своего существа. — Но мы сделаем это быстро и тихо. И никто не должен знать. — Никто не узнает, — он взял её руку и сжал её в своей. Его ладонь была горячей и влажной, и она чувствовала, как колотится его пульс. — Я доверяю тебе. Ты доверяешь мне? — Всегда, — ответила она, и в этом слове было всё — годы совместной работы, годы борьбы, годы любви. Они спустились в зал суда за час до казни. Зал уже был подготовлен — Круг Очищения сиял тёмными рунами, судьи занимали свои места, авроры стояли по периметру. Гислейн ещё не привели, но всё было готово к ритуалу, который должен был лишить её не только жизни, но и души. Гермиона подошла к Кругу и опустилась на колени. Камень был холодным и шершавым, покрытым вековой пылью и следами древней магии. Она коснулась его пальцами и почувствовала вибрацию — глубокую, низкочастотную вибрацию, которая проникала в её кости и заставляла зубы стучать. Круг был сильным, очень сильным, но его сила была направлена только на уничтожение. Она должна была добавить в него ещё одну функцию — удержание. — Я начну, — сказал Драко, вставая рядом. В его руке была палочка, и она светилась тусклым зелёным светом. — Прикрой меня. Если кто-то войдёт — отвлеки их. Сделай что угодно, только не дай им увидеть, что я делаю. Он поднял палочку и начал шептать заклинание. Его голос был тихим, но уверенным, и каждое слово падало в тишину зала, как капля воды в тёмный колодец. Тёмная магия пульсировала в рунах, и они начали светиться ярче, переливаясь багровым и чёрным. Драко вплетал в Круг дополнительные чары, создавая невидимые нити, которые должны были связать Гислейн с камнем сильнее, чем простой ритуал. Он работал быстро и аккуратно. Его движения были точными, как у хирурга, и каждое заклинание ложилось в структуру Круга идеально. Гермиона видела, как пот стекает по его лицу, как напрягаются мышцы его спины под мантией. Это требовало огромных сил, и она чувствовала, как магия утекает из него, как вода из разбитого кувшина. Гермиона стояла рядом и наблюдала за дверями. Её палочка была наготове, и она вслушивалась в каждый шорох, в каждый звук, который доносился из коридора. Время шло медленно, каждое мгновение растягивалось в вечность. Она слышала шаги в коридоре — кто-то приближался. Шаги были тяжёлыми, уверенными, и она знала, кто это. Через мгновение дверь открылась, и вошёл один из судей. Это был старый маг с седой бородой и пронзительными глазами. Он посмотрел на них с подозрением. — Что вы здесь делаете? — спросил он, и его голос был резким, как удар хлыста. — Проверяем Круг в последний раз, — ответила Гермиона спокойно, пряча дрожь в голосе. — Протокол требует финальной инспекции перед ритуалом. Мы просто выполняем свою работу. Судья посмотрел на неё недоверчиво, затем перевёл взгляд на Драко, который стоял на коленях у Круга и делал вид, что изучает руны. Его палочка была опущена, и он выглядел так, будто просто разглядывает камни. — Вы уверены, что всё в порядке? — спросил судья. — Мы не можем позволить себе никаких ошибок сегодня. — Абсолютно уверены, — ответила Гермиона. — Мы уже всё проверили. Круг готов. Судья посмотрел на неё ещё мгновение, затем повернулся и вышел из зала. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. — Закончил, — сказал Драко, опуская палочку. Он выпрямился и вытер пот со лба рукавом мантии. — Теперь, если он попытается разорвать связь, Круг будет держать её сильнее. Ему понадобится больше времени, чтобы освободить её. — Сколько? — спросила Гермиона, и в её голосе была тревога. — Не знаю, — он покачал головой, и его лицо было бледным и измождённым. — Может быть, минуту. Может, две. Это зависит от того, насколько сильна его магия. Но это время, которое нам нужно. — И что мы будем делать в эти две минуты? — Мы будем пытаться его убить, — ответил Драко, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Или, по крайней мере, задержать, пока Круг не сожжёт её. Мы должны дать ритуалу завершиться. Это единственный способ остановить их. Гермиона смотрела на него, и в её глазах была боль. Она видела, как тяжело ему даются эти слова, как каждое из них отдаётся эхом в его душе. — Ты готов убить человека, который спасает свою любовь? — спросила она тихо, и её голос дрожал. — Я готов убить монстра, который продавал детей, — ответил он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Независимо от того, что он чувствует к ней. Его любовь не делает его невиновным. Она делает его только более опасным. Они стояли в тишине, глядя друг на друга. В этом взгляде было всё — усталость, решимость, любовь и отчаяние. Гермиона чувствовала, как её сердце колотится в груди, как кровь шумит в ушах, как страх сжимает горло. — Я люблю тебя, — сказала она, и слова вырвались из неё сами собой. — Я знаю, — он взял её за руку и сжал её в своей. Его ладонь была холодной и влажной, но она чувствовала в ней силу. — Я тоже люблю тебя. И поэтому мы не должны позволить им выиграть. Они стояли у Круга, готовые к тому, что должно было произойти. Они знали, что это будет их самая большая битва. Они знали, что это может стоить им всего. Но они были готовы. Гислейн привели через час. Она шла между двумя аврорами, её запястья были скованы магическими наручниками, но она шла с высоко поднятой головой. На ней была белая роба, её волосы были распущены, и она выглядела так, будто шла на коронацию, а не на смерть. Когда она вошла в зал, её глаза нашли Гермиону. Она посмотрела на неё с лёгкой улыбкой, и Гермиона почувствовала, как мурашки побежали по спине. В этой улыбке было что-то, что заставило её сердце сжаться от страха. — Мисс Грейнджер, — сказала Гислейн, проходя мимо. — Я рада, что вы здесь. Вы будете свидетелем. — Свидетелем чего? — спросила Гермиона, и её голос прозвучал хрипло. — Свидетелем чуда, — ответила Гислейн, и в её голосе была такая уверенность, что у Гермионы перехватило дыхание. Её посадили в центр Круга. Руны засветились ярче, и она опустилась на колени, складывая руки на груди. Она не выглядела испуганной. Она выглядела так, будто ждала чего-то — чего-то великого, чего-то неизбежного. Она смотрела в пустоту перед собой и улыбалась. Судьи заняли свои места. Авроры выстроились вдоль стен. Кингсли стоял в центре зала, его лицо было серьёзным и торжественным. Он поднял руку, и зал замолк. — Гислейн Максвелл, — начал он, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от высоких потолков. — Вы признаны виновной по двадцати трём статьям, включая работорговлю, убийства детей, использование тёмной магии и соучастие в ритуальных жертвоприношениях. Суд приговаривает вас к Высшей Мере — сожжению души и тела в Круге Очищения. Последнее слово. Гислейн подняла голову и посмотрела на Кингсли. На её губах появилась улыбка — та самая улыбка, которую Гермиона запомнила навсегда. Улыбка женщины, которая знает, что её любовь сильнее смерти. — Джеффри... — сказала она, и её голос был тихим, но отчётливым, проникающим в каждое сердце в зале. — Джеффри... я люблю тебя. Не прощай меня. Я не хочу прощения. Я хочу быть твоей. Всегда. Зал замер. Гермиона почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она смотрела на Гислейн и видела в её глазах веру — абсолютную, непоколебимую веру в то, что он придёт. Веру, которая была сильнее любого закона, сильнее любой магии, сильнее самой смерти. — Начинайте, — сказал Кингсли. Судьи подняли палочки. Руны на Круге засветились красным, затем оранжевым, затем белым. Пламя начало подниматься из камня, обвивая Гислейн. Она не кричала. Она смотрела вверх и улыбалась. И в этот момент всё пошло не так. Взрыв был оглушительным. Стёкла в окнах разлетелись вдребезги. Пол заходил ходуном. Крики и вопли заполнили зал. Гермиона упала на колени, закрывая голову руками. Драко прижал её к себе, прикрывая своим телом, и она чувствовала, как его сердце колотится о её спину. — Что это, блядь, было?! — заорал он, перекрикивая шум. — Он здесь! — закричала Гермиона, и её голос сорвался на визг. — Он здесь! Она подняла голову и увидела, как из разорванного пространства в центре зала появляется фигура. Чёрный силуэт на фоне красного пламени. Идеальный костюм, который не был тронут огнём. Седина на висках, аккуратно зачёсанная назад. Холодные глаза, которые смотрели только на неё — на Гислейн. Джеффри Эпштейн. Он шагнул из разорванного портала, и зал замер. Его рука была поднята, и на пальце сияло тёмное кольцо — то самое. Оно светилось ровным, зловещим светом, и от него исходила такая сила, что воздух вокруг вибрировал. Он был не один — за его спиной клубилась тьма, и в этой тьме что-то шевелилось. Авроры подняли палочки, но он взмахнул рукой, и они отлетели к стенам, как тряпичные куклы. Его магия была тёмной, густой, почти осязаемой. Она струилась по его рукам, как чернила, как кровь, как сама тьма. — Я здесь, — сказал он, и его голос разнёсся по залу. — Я всегда здесь. Он подошёл к Кругу Очищения. Пламя лизало его руки, но он не кричал. Он смотрел на Гислейн, и в его глазах была такая любовь, что Гермиона задохнулась. Это была не просто любовь — это была одержимость, безумие, абсолютная преданность, которая не знала границ. — Я знала, — сказала Гислейн, поднимая голову. — Я знала, что ты придёшь. — Я всегда прихожу, — он протянул руку и схватил её за запястье. — Идём. Мы уходим. Он потянул её на себя, пытаясь вырвать из Круга. Но руны вспыхнули ярче, и Гислейн не двинулась с места. Она закричала — не от боли, от удивления. Её тело сотрясалось, но она держалась. — Я не могу, — сказала она, и в её голосе впервые появилась тревога. — Круг держит меня. Он сильнее, чем должен быть. Эпштейн посмотрел на руны, и его лицо исказилось яростью. Он повернулся к залу и увидел Драко и Гермиону, стоящих у стены. В его глазах загорелся холодный огонь — огонь ненависти и понимания. — Что вы сделали? — спросил он, и его голос был низким, как рык хищника. — Что вы сделали с Кругом? — Мы усилили его, — ответил Драко, поднимая палочку. — Мы знали, что ты придёшь. Мы были готовы. Эпштейн посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое — уважение пополам с яростью. — Вы думаете, что можете остановить меня? — спросил он. — Вы думаете, что ваши жалкие чары смогут удержать нас? — Мы не думаем, — сказала Гермиона, поднимая палочку. — Мы знаем. Эпштейн рассмеялся. Это был тихий, зловещий смех, который прозвучал в полной тишине. Он смеялся так, будто слышал самую смешную шутку в мире. — Вы не знаете ничего, — сказал он, и его смех оборвался так же внезапно, как и начался. — Вы не знаете, что такое настоящая любовь. Вы не знаете, на что я способен ради неё. Он повернулся к Гислейн и взял её лицо в ладони. Его пальцы были нежными, почти благоговейными. — Ты веришь мне? — спросил он. — Всегда, — ответила она, и в её голосе была такая уверенность. — Тогда держись. Он поднял руку и начал читать заклинание. Его голос был низким, резким, как рвущаяся ткань. Руны засветились ярче, и Круг начал трещать. Камни дрожали, пламя поднималось выше. Гислейн закричала — не от боли, а от напряжения. Её тело сотрясалось, но она держалась, глядя на него с любовью. Драко выпустил заклинание — яркий луч света, который должен был поразить Эпштейна в грудь. Но Эпштейн даже не обернулся. Он создал щит, который погасил атаку, и продолжил разрушать Круг. Щит был чёрным, как сама тьма, и от него исходила такая сила, что у Драко перехватило дыхание. — Он слишком силён! — закричал один из авроров. — Мы не можем его остановить! Драко выбежал в центр зала. Он поднял палочку и направил её на Эпштейна. Его рука дрожала, но он держал её твёрдо. — Остановись! — закричал он. — Остановись, или я убью тебя! Эпштейн обернулся и посмотрел на него. Его глаза были чёрными, бездонными, как у самой смерти. Он смотрел на Драко с такой силой, что тот почувствовал, как его воля начинает таять, как снег под лучами солнца. — Ты не сможешь, — сказал он, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Ты слишком слаб. Ты всегда был слаб. Поэтому ты носишь маску героя, а в глубине души ты — такой же, как я. Ты просто боишься признаться себе в этом. — Я не такой, как ты! — закричал Драко, и его голос сорвался на хрип. — Тогда докажи это, — сказал Эпштейн. — Убей меня. Драко поднял палочку. Его рука дрожала. Он смотрел на Эпштейна и видел в его глазах не вызов, а приглашение. Приглашение стать тем, кем он всегда боялся стать — убийцей, монстром, человеком, который выбирает любовь любой ценой. Он видел в этих глазах отражение своей собственной тьмы, своей собственной боли, своего собственного страха. — Драко, — сказала Гермиона, подходя к нему. — Не слушай его. Это игра. Он хочет, чтобы ты сломался. — Я знаю, — он тяжело дышал, и пот стекал по его лицу. — Но он прав. Я не могу убить его. Потому что я понимаю его. Потому что я видел его глаза, когда он смотрел на неё. Я видел в них то же, что вижу в своих, когда смотрю на тебя. — Тогда отпусти, — сказала она, и в её голосе была мольба. — Пусть идут. Пусть сбегут. Это единственное, что мы можем сделать. Драко смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах была такая боль, что у неё сердце разрывалось. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — И поэтому я прошу тебя — отпусти. Драко опустил палочку. Эпштейн повернулся к Кругу. Он схватил Гислейн за запястья и начал тянуть её на себя. Руны трещали, камни крошились, пламя поднималось всё выше и выше. Гислейн начала кричать — не от боли, а от напряжения. Её тело сотрясалось, но она держалась. Она смотрела на Эпштейна, и в её глазах была такая любовь, что у Гермионы перехватило дыхание. — Держись, — сказал Эпштейн, и его голос был полон боли и решимости. — Я почти закончил. Последняя руна разорвалась с таким звуком, будто мир раскололся надвое. Круг Очищения рассыпался в пыль. Пламя погасло. Эпштейн схватил Гислейн за руку и вытащил из круга. Она упала в его объятия, и он прижал её к себе. — Идём, — сказал он. Они шагнули в портал. Пространство закрылось за ними, и они исчезли, оставляя зал суда в руинах. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Гермиона стояла на коленях, тяжело дыша. Драко стоял рядом, опустив палочку. Его лицо было бледным, как бумага, и он смотрел на пустое пространство, где только что стояли Эпштейн и Гислейн. Авроры лежали на полу, некоторые раненые, некоторые просто в шоке. Судьи смотрели на пустой Круг с ужасом. Кингсли стоял как вкопанный, его лицо было пепельно-серым. — Они ушли, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо и мертвенно. — Они ушли прямо у нас из-под носа. — Мы знали, — сказала Гермиона, поднимаясь на ноги. Она чувствовала, как её тело дрожит, но она заставила себя стоять прямо. — Мы знали, что он придёт. — Тогда почему вы не остановили его? — закричал Кингсли, и его голос эхом разнёсся по залу. — Почему вы позволили им сбежать? — Потому что мы не могли, — ответил Драко, и его голос был ровным и холодным, как лёд. — Потому что он сильнее нас. Потому что его любовь к ней сильнее любой магии, которую мы могли бы использовать. — Вы оправдываете их? — спросил Кингсли, и в его глазах была такая ярость, что Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. — Мы ничего не оправдываем, — сказала Гермиона, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Мы просто констатируем факт. Они выиграли. Мы проиграли. И теперь мы должны жить с этим. Она повернулась и пошла к выходу из зала. Драко пошёл за ней. За их спинами остался разрушенный Круг, разбитые стёкла и крики авроров, которые пытались привести всё в порядок. Они не оборачивались. Они знали, что там, где они оставили пустоту, больше никогда не будет ничего. Они вышли в коридор и остановились у лифта. Стены были покрыты трещинами, а лампы мигали, как будто само здание оплакивало своё поражение. — Я ненавижу их, — сказала Гермиона, и её голос дрожал. — Я ненавижу их за то, что они заставляют меня чувствовать. — Я знаю, — сказал Драко, и он взял её за руку. — Я тоже ненавижу их. Но я ненавижу их не за то, что они сделали. Я ненавижу их за то, что они выиграли. Потому что это значит, что любовь сильнее справедливости. Они зашли в лифт и поехали наверх. В тишине лифта Гермиона взяла Драко за руку и сжала её. Она чувствовала, как её сердце постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается. — Если они сбежали, — сказала она. — Значит, у нас тоже есть шанс. — На что? — спросил он. — На счастье, — ответила она, и в её голосе была надежда. — На любовь. На то, чтобы быть вместе, несмотря ни на что. Драко сжал её руку в ответ. — Да, — сказал он, и в его голосе тоже была надежда. — У нас есть шанс. Они вышли из лифта и пошли по коридору. За их спинами остался разрушенный зал суда. Впереди их ждал мир, в котором они должны были жить дальше. Мир, в котором они должны были найти способ быть счастливыми, несмотря на всё, что произошло. Мир, в котором они должны были помнить, что любовь сильнее всего, даже если она приходит в самом тёмном обличье.