Серебряная нить в черном бархате

К концу октября напряжение в Хогвартсе достигло той точки, когда даже воздух, казалось, звенел. Ученики передвигались по коридорам перебежками, как мыши при свете. Никто не задерживался у окон, никто не смеялся громко. Даже первокурсники, которые по идее должны были бы только привыкать к замку, уже научились вжимать голову в плечи и говорить шепотом. На дверях Большого зала появилось новое объявление — на плотном пергаменте с гербом Министерства, — извещавшее о создании «Отряда добровольного содействия» под руководством Амикуса Кэрроу. Добровольного. Смешно. Никто не верил в это слово — все знали, что «добровольцев» будут вербовать угрозами и пытками. Я старалась держаться в тени. Мои отработки у Снейпа стали официальным прикрытием — теперь у меня была бумага за его подписью, которую я предъявляла любым патрулям, что попадались на пути в подземелья. Бумага действовала безотказно: Кэрроу, при всей их наглости, предпочитали не связываться с «личными проектами» профессора зельеварения. Ходили слухи, что Темный Лорд ценит Снейпа больше, чем их обоих вместе взятых, и это давало ему определенную неприкосновенность. Но в тот вечер все пошло не по плану. Это был четверг — день, который с некоторых пор стал моим любимым, потому что по четвергам у Снейпа не было вечерних дежурств и он работал в лаборатории допоздна, а значит, я могла провести в подземельях лишний час или два. Я спускалась по лестнице, перебирая в уме события дня: на трансфигурации МакГонагалл задала эссе о межвидовых превращениях (десять дюймов пергамента, и ни дюймом меньше), на заклинаниях Флитвик заставил нас практиковать Патронуса (у меня вышло только слабое серебристое облачко, но даже это считалось успехом), на травологии мы пересаживали ядовитую тентакулу, и я до сих пор чувствовала на пальцах запах земли. Я была почти у дверей класса зельеварения, когда услышала шаги. Тяжелые, неровные — явно не Снейп, он ходил почти бесшумно. Я замерла, прижалась к стене и вжалась в тень. Из-за угла вышли двое. Амикус Кэрроу и кто-то еще — крупный слизеринец, которого я смутно знала в лицо, но не помнила по имени. Они остановились в нескольких метрах от меня, и я затаила дыхание. — Говорю тебе, Гойл, — прогудел Амикус, и от его хриплого баса у меня заныло под ложечкой, — надо брать их сейчас. Пока Дамблдор тянет. Чего ждать-то? — А Снейп? — спросил Гойл туповатым голосом. — Он же сказал не трогать его студентов. — Снейп! — Кэрроу сплюнул на каменный пол. — Снейп — темная лошадка. Темный Лорд ему доверяет, а я не доверяю. Слишком он скользкий. И эта его грязнокровка… Волкова. Он ее как щитом прикрывается. Неспроста это. Я замерла. Сердце бухнуло где-то в горле. — Думаешь, он с ней… того? — Гойл хохотнул, и смех его был похож на скрежет. — Не знаю, что там у него, но если он ее прячет, значит, она ему зачем-то нужна. А если нужна ему — может, нужна и нам. Как рычаг давления. Понимаешь? Они пошли дальше, и голоса стихли где-то в глубине коридора. Я стояла, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как колотится сердце. Меня трясло. Мелко, противно, как в ознобе. Они говорили обо мне. Обо мне как о «рычаге давления». Как о вещи, которую можно использовать против Снейпа. И это значило, что мое убежище — не такое уж и убежище. Что Кэрроу ищут способ подобраться к Снейпу. И я — слабое звено. Нужно было предупредить его. Сейчас же. Я добежала до двери кабинета и постучала — громче, чем обычно, сбивчиво. Тишина. Я постучала снова. Никто не ответил. Тогда я толкнула дверь — она оказалась незапертой — и вошла. Кабинет был пуст. Но в смежной комнате, в его личной лаборатории, горел свет. Я прошла туда и остановилась на пороге. Снейп стоял ко мне спиной, склонившись над столом. Но он не работал. Его плечи были напряжены, голова опущена, руки вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Он тяжело дышал — я видела это по тому, как вздымаются его лопатки под тканью рубашки. — Профессор? Он не ответил. Я сделала шаг, другой. — Профессор Снейп, с вами… — Уходите. Голос был хриплым, сдавленным, словно ему стоило усилий вытолкнуть это слово. Я должна была уйти. Я знала это. Но вместо этого я подошла ближе и осторожно коснулась его плеча. Он дернулся, как от удара током. Резко развернулся — и я увидела его лицо. Оно было страшным. Не в том смысле, что уродливым или искаженным — нет. Оно было страшным от боли, которая плескалась в его глазах. Черные зрачки расширились, почти поглотив радужку, и в них стояло что-то, чего я никогда не видела у живых людей. Что-то похожее на бесконечную, глухую муку. На лице залегли тени, которые не мог нарисовать никакой свет — только изнанка души. А его левая рука… Рукав был закатан, и я увидела Метку вблизи. Она горела. Буквально — черные линии пульсировали алым, как раскаленные угли, и от них поднимался легкий, едва заметный дымок. Кожа вокруг вздулась волдырями. Запах стоял — горький, паленый, тошнотворный. — Что случилось? — прошептала я. — Вызов, — выдавил он сквозь зубы. — Он вызывает. Снова. И с каждым разом все… сильнее. — Вы не можете не идти? — Не могу. — Он горько усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Я принадлежу ему. Эта метка — не просто рисунок. Это привязка. Я чувствую его желания, его гнев, его… голод. И он зовет. Он замолчал, сжимая левое предплечье правой рукой. Капли пота блестели на его лбу. Я смотрела на него — на этого человека, который всегда казался мне скалой, непроницаемой и несокрушимой, — и видела, что он на пределе. Что он держится из последних сил, и сил этих почти не осталось. Я сделала то, чего не планировала. То, что было глупо, безрассудно, опасно. Я взяла его за руку. Его кожа была горячей — неестественно, болезненно горячей, как при лихорадке. Я чувствовала, как пульсирует Метка под моими пальцами, как бьется в ней чья-то чужая, темная воля. Это было отвратительно и страшно. Но я не отпустила. — Я вижу нити, — сказала я тихо. — Помните? Я видела их раньше. Давайте я попробую… что-нибудь сделать? — Вы не сможете, — он мотнул головой. — Это темная магия. Она разрушает все, к чему прикасается. — И все же дайте мне попробовать. Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. Потом медленно, словно против воли, кивнул. Я сосредоточилась. Раньше я только смотрела на нити — просто наблюдала их, как наблюдают за движением облаков. Но теперь я попыталась сделать больше. Я представила, как протягиваю руку — не физическую, а ту, что находится где-то в другом слое реальности, — и касаюсь его ауры. И мир изменился. Его аура была… ужасна. Такого я еще не видела. Черная ткань, истончившаяся до дыр, была пропитана чем-то красным, пульсирующим, как гной в ране. Серебряные нити — те, которыми его «штопали», — были натянуты до предела, некоторые уже лопнули и свисали обрывками. А в центре всего этого, вокруг левого предплечья, змеился жгут из черного пламени. Он сжимался и разжимался, как живой, и от него во все стороны расходились трещины, разрушающие ткань ауры. Я потянулась к этому жгуту — осторожно, как тянутся к ядовитой змее, — и попыталась ослабить его. Не разорвать, не снять — просто ослабить, дать ткани вздохнуть. Это было больно. Боль пришла мгновенно — острая, обжигающая, — и я зашипела сквозь зубы. Но я не отпустила. Я продолжала, представляя, как мои пальцы (золотые нити? я не знала, как это описать) проскальзывают под черный жгут и чуть-чуть его раздвигают. Совсем немного. На миллиметр. Жгут дернулся — и ослаб. Я вынырнула обратно в реальность, хватая ртом воздух. Меня трясло. Лоб был мокрым от пота, рубашка прилипла к спине. Но я стояла. И он тоже стоял, глядя на меня так, словно увидел впервые. — Что вы сделали? — прошептал он. — Не знаю. Просто… ослабила. Чуть-чуть. Вам легче? Он медленно поднял левую руку. Метка все еще горела, но уже не так ярко. Волдыри на коже побледнели. Дымок исчез. — Легче, — произнес он одними губами. — Как вы это сделали? — Я говорила. Я штопаю. Он издал звук — не то смех, не то всхлип. И вдруг его лицо изменилось. Маска, которую он носил всегда, треснула. Всего на миг — но я увидела. Под ней был не злой профессор, не Пожиратель Смерти, не двойной агент. Под ней был человек. Смертельно усталый, до краев наполненный болью. Человек, который двадцать лет не позволял себе просить о помощи. — Почему? — спросил он хрипло. — Почему вы это делаете? Вы мне ничем не обязаны. Я задумалась. Действительно, почему? Я могла бы тихо сидеть в башне, делать вид, что ничего не замечаю, ждать конца учебного года и надеяться на чудо. Но я не могла. Потому что видела то, что видела. Потому что когда кто-то носит такую боль, невозможно пройти мимо. — Потому что я тоже штопаная, — сказала я. — Я вам говорила. Я не отсюда. Я из мира, где у меня была жизнь, работа, планы. А потом все рухнуло. Я оказалась здесь, в чужом теле, в чужой войне. И я понимаю, каково это — быть разорванным на части. Он смотрел на меня. Молча. А потом сделал то, чего я не ожидала. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моей щеки. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми от реагентов. Они дрожали. — Вы удивительное создание, мисс Волкова, — произнес он тихо. — Вы смотрите на меня и не видите чудовища. И я не понимаю, почему. — Потому что вы не чудовище, — ответила я. — Вы просто очень устали. Он убрал руку. Отвернулся к окну, за которым чернела вода озера. — Вам нужно идти. Если Кэрроу заметят, что вы здесь так долго… — Кэрроу, — перебила я. — Я слышала их разговор в коридоре. Амикус говорил с кем-то… Гойлом, кажется. Они хотят использовать меня как рычаг давления на вас. Они подозревают, что вы что-то скрываете. Снейп замер. Его спина напряглась, лопатки сошлись. — Вот как, — произнес он ледяным тоном. — Значит, они решили, что могут играть против меня. — Что вы будете делать? — Ничего, — он повернулся ко мне, и его лицо снова было холодным и непроницаемым. — Пока ничего. Если я покажу, что вы мне небезразличны, они используют это. Поэтому мы будем действовать иначе. — Как? — Вы будете продолжать отработки. Но теперь — с дополнительной целью. Я научу вас защищаться. Не на уроках, не при свидетелях. Здесь, в подземельях. И вы выучитесь так, чтобы никто не посмел к вам прикоснуться. Я кивнула. В горле пересохло. — И еще, — он помедлил. — Если когда-нибудь — когда-нибудь, вы слышите, — я не вернусь с вызова, вы знаете, что делать. Тайный ход. Бегите. Не ждите. Не надейтесь. Просто бегите. От этих слов повеяло таким холодом, что я поежилась. — Вы вернетесь, — сказала я. — Я прослежу. Он усмехнулся — невесело, криво. — Вы слишком самонадеянны, мисс Волкова. — Нет. Просто я хорошо штопаю. И я не бросаю работу на полпути. Он ничего не ответил. Только посмотрел на меня — долгим, странным взглядом, в котором смешалось все: удивление, недоверие, благодарность и что-то еще, чему я не могла подобрать названия. — Идите, — сказал он наконец. — Завтра начнем. И возьмите это. Он достал из ящика стола тонкую серебряную цепочку с кулоном — маленьким, в форме капли, выточенной из черного камня. Я приняла его в ладонь. Кулон был теплым, почти горячим, и слабо пульсировал, как сердце. — Это артефакт, — объяснил Снейп. — Если вы окажетесь в опасности, сожмите его в кулаке и раздавите. Я почувствую. И приду. Я сжала кулон в ладони. Он был гладким, отполированным до блеска. — Спасибо, — прошептала я. — Не благодарите. Просто не попадайтесь. Ночью я снова не могла заснуть, но на этот раз не от страха. Я лежала и смотрела на кулон, который теперь висел у меня на шее, рядом с простой серебряной цепочкой, доставшейся от Алисы Волковой. Кулон был теплым. Он согревал кожу, и от этого тепла внутри разливалось странное, почти забытое чувство. Защищенность. Кто бы мог подумать. Я попала в мир, где меня хотят убить за кровь. Где учеников пытают прямо на уроках. Где Темный Лорд держит в кулаке всю страну. И единственный человек, который дал мне убежище, — тот, кого все считают чудовищем. Я закрыла глаза и снова увидела его лицо. Усталое, измученное, но при этом — сильное. Его пальцы на моей щеке. Его голос, когда он сказал «Я почувствую. И приду». Что-то изменилось между нами. Я не знала, что именно и как это назвать. Но я знала, что больше не одна. И он, кажется, тоже.