Враги по несчастью

      Некоторое время они снова молчали. Гермиона поймала себя на том, что рядом с Забини ей неожиданно легко. Возможно, потому что он не пытался произвести впечатление. Возможно, потому что ничего от неё не требовал. — Малфой тебе не нравится. — сказал он, слегка понизив голос.       И звучало это совсем не как вопрос. Гермиона посмотрела через зал. Малфой разговаривал с одним из членов банковского совета. Спокойно, без лишних жестов и без попыток доминировать. И всё же люди рядом каким-то образом подстраивались под него. Чуть внимательнее слушали. Чуть дольше ждали ответа. Чуть осторожнее выбирали слова. — Мне не нравятся люди, которые слишком быстро получают влияние. — Тогда тебе не понравится почти весь этот зал. — Возможно.       Забини усмехнулся, но в этот раз сказал без привычной лёгкости: — Ты правда считаешь Малфоя опаснее половины Министерства? — А ты правда считаешь, что нет?       Он не ответил сразу. Некоторое время просто смотрел в свой бокал, будто искал ответ на его дне. — Думаю, люди становятся опасными тогда, когда им есть что терять. — Это ты сейчас о Малфое? — уточнила я Гермиона, нахмурившись. — О нас.       Он поднял взгляд и впервые за весь вечер показался ей удивительно искренним. Без привычной иронии. Без защитных шуток. Просто уставшим человеком, который слишком долго носил одну и ту же маску. — После войны у всех нас что-то отняли. У тебя — родителей. У Поттера — Сириуса. У меня — отца. У Малфоя — всё, кем он должен был стать. А потом нас просто выпустили обратно в мир и сделали вид, что этого достаточно. Что дальше мы сами как-нибудь разберёмся.       Шум зала никуда не исчез, но вдруг показался очень далёким. — И что, разобрались? Забини тихо усмехнулся: — Посмотри вокруг. Как по-твоему?       Гермиона проследила за его взглядом. Люди смеялись, поднимали бокалы, обсуждали сделки и обменивались любезностями. Со стороны всё выглядело именно так, как и должно выглядеть на подобных приёмах. Однако теперь она почему-то замечала совсем другое. Усталость, которую прятали за безупречными улыбками. Осторожность, сквозившую в каждом разговоре. Привычку постоянно держать оборону, даже там, где никто не собирался нападать. Каждый человек в этом зале действительно что-то потерял. Просто одни научились жить с этой потерей, а другие — настолько хорошо её скрывать, что окружающие давно перестали замечать трещины. — Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросила она.       Забини некоторое время молчал, задумчиво покачивая бокал в руке. Потом его губы тронула лёгкая, немного усталая улыбка: — Потому что ты единственная в этом зале, кто смотрит на людей, а не на их фамилии. Даже когда пытаешься кого-нибудь разоблачить.       Гермиона удивлённо подняла бровь: — Это очень сомнительный комплимент. — Лучшие комплименты всегда такие.       Он поднял бокал чуть выше. В его голосе снова появилась привычная лёгкость, но теперь Гермиона уже видела, что скрывается за ней. — За то, чтобы мы не забыли, кем были.       Гермиона помедлила лишь секунду, после чего коснулась его бокала своим: — За то, чтобы помнить.       Они молча отпили из бокалов. Несколько секунд никто не говорил, но пауза не казалась неловкой. После всего сказанного она выглядела естественным продолжением разговора. Музыка снова сменилась, несколько пар вышли в центр зала, и пространство постепенно наполнилось движением. Свет свечей отражался в хрустале и полированном дереве, превращая происходящее почти в театральную декорацию. Со стороны вечер выглядел безупречно: дорогие костюмы, дорогие улыбки, дорогие разговоры. Всё именно так, как и должно выглядеть на подобных приёмах. — Забавно, — неожиданно сказал Забини. — Что именно? — Что после всех этих лет самым сложным оказалось не выжить. — А что тогда? — уточнила Гермиона и посмотрела ему в глаза. — Сделать вид, что всё закончилось.       Она не нашла, что сказать в ответ. Потому что понимала слишком хорошо. Некоторое время они просто наблюдали за залом, за людьми, которые разговаривали, смеялись, строили планы и заключали сделки. Каждый выглядел так, словно находится именно там, где должен быть. Но после слов Забини Гермионе всё труднее было воспринимать эту картину как нечто настоящее.