Враги по несчастью

      Министр мгновенно вернул на лицо привычное выражение: доброжелательное, слегка усталое и абсолютно безопасное. Человек, который просто вышел подышать свежим воздухом во время длинного приёма. Но Гермиона всё равно успела заметить ту короткую паузу — долю секунды, когда взгляд стал холоднее, а улыбка чуть жёстче. Маска съехала ровно настолько, чтобы показать её существование, а потом снова встала на место. И что ещё важнее — Малфой тоже это заметил.       Они переглянулись всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Гермиона неожиданно почувствовала себя участницей какого-то молчаливого сговора. Мысль была настолько нелепой, что ей захотелось немедленно её отбросить. Потому что речь шла о Малфое. О человеке, которого она последние недели пыталась понять через документы, цифры и чужие показания. И всё же неприятное ощущение осталось, продолжая царапать где-то под рёбрами. — Нисколько, — спокойно ответил Малфой.       Министр подошёл ближе. Вместе с ним на балкон словно вернулась часть зала. Потянуло дорогим вином, свечным дымом и тяжёлым теплом помещения, от которого Гермиона только что сбежала. Холодный ночной воздух смешался с этими запахами, делая пространство странно тесным. — Мисс Грейнджер, — министр мягко улыбнулся. — Надеюсь, вечер не оказался слишком мучительным. — Пока уровень страданий остаётся терпимым.       Уголок его губ дрогнул. Рядом Малфой едва заметно усмехнулся — настолько слабо, что это вполне могло оказаться игрой света. Они стояли по разные стороны от неё — министр и Малфой. Два человека, которые прекрасно умели разговаривать, улыбаться и производить нужное впечатление, не позволяя окружающим увидеть ничего настоящего. И сейчас они обменивались взглядами и полунамёками, смысла которых она не понимала. — Осторожнее, Гермиона, — заметил министр. — Иначе люди решат, что вы умеете шутить. — Ох, да! Это разрушит мою карьеру, — постаралась добродушно пошутить в ответ она.       Министр тихо рассмеялся. Смех прозвучал тепло, почти искренне, но исчез слишком быстро. Гермиона давно заметила, что политики никогда не забывают, зачем пришли. Даже в моменты, когда выглядят расслабленными. Даже тогда, когда смеются. Особенно тогда, когда смеются.       Разговор изменился почти незаметно. Министр просто перевёл взгляд на Малфоя, но вместе с этим движением словно сместился центр тяжести всей беседы. — Мистер Малфой, гоблины хотели обсудить последние ограничения по международным порталам. — Да, конечно, господин Министр, — в привычной манере ответил Малфой. — Сейчас? — Разумеется.       Со стороны всё выглядело абсолютно естественно. Ни удивления, ни раздражения, ни малейшего намёка на то, что его только что оторвали от разговора. Однако Гермиона заметила, как пальцы Малфоя чуть сильнее сжали ножку бокала. Движение длилось не больше секунды, но она уже начала понимать: люди редко выдают правду словами. Обычно её приходится искать в подобных мелочах.       Министр коротко кивнул, будто получил именно тот ответ, который ожидал услышать. Затем его внимание снова вернулось к Гермионе. Взгляд задержался чуть дольше необходимого, и у неё возникло неприятное ощущение, что её не просто слушают, а оценивают и запоминают. — Не задерживайтесь допоздна, госпожа Грейнджер. — Поздно, — сухо ответила она. — Это уже мой образ жизни.       На этот раз министр действительно улыбнулся. Или очень талантливо изобразил улыбку. Гермиона тихо фыркнула. Министр покачал головой с выражением почти искренней усталости, после чего направился обратно к дверям. Когда они закрылись за ним, балкон снова погрузился в тишину. Но теперь это была совсем другая тишина — настороженная, тяжёлая и наполненная вопросами, на которые пока никто не собирался отвечать.       Малфой не двигался ещё несколько секунд. Он смотрел на закрывшиеся двери так, словно продолжал о чём-то думать. Или чего-то ждал. Луна снова скрылась за облаками, и его лицо почти растворилось в полумраке. Лишь резкие тени подчёркивали скулы и делали взгляд ещё более непроницаемым. — Он тебе доверяет, — сказал он наконец. Гермиона нахмурилась. — Кто? — Министр. Она невольно усмехнулась: — Это проблема?       Малфой медленно повернул голову в её сторону. Некоторое время он просто смотрел на неё, будто решая, насколько честным стоит быть. Потом едва заметно пожал плечом. — Для тебя — возможно.       Раздражение вспыхнуло мгновенно. За весь вечер он не сказал ни одной вещи прямо. Только намёки, предупреждения и недосказанности, смысл которых приходилось вытаскивать буквально по слову. Гермиона шагнула вперёд прежде, чем успела себя остановить: — Ты говоришь загадками специально или это врождённое?       Малфой даже не шелохнулся. Не отступил. Не отвёл взгляд. Лишь уголок его губ едва заметно дрогнул. — Иногда люди слышат правду только тогда, когда она звучит достаточно раздражающе.       Гермиона шумно выдохнула: этот человек был невозможен. Она чувствовала, как ветер путает волосы, как влажный воздух холодит кожу, как тонкая ткань платья неприятно липнет к спине. После долгого вечера, бесконечных разговоров и постоянного напряжения терпение стремительно заканчивалось. — Ты хотя бы понимаешь, насколько это бесит? — Да. — И всё равно продолжаешь? — Да.       Спокойствие в его голосе действовало хуже любой насмешки. Гермиона уже открыла рот, собираясь ответить — возможно, резко, возможно, слишком честно. Она сама ещё не знала. Но Малфой неожиданно отвернулся и взялся за ручку двери, словно разговор был закончен ещё несколько минут назад и только она одна этого не заметила.       Свет и музыка снова вырвались наружу, разрезая темноту балкона золотой полосой. На мгновение его фигура превратилась в тёмный силуэт на фоне освещённого зала. — Доброй ночи, Грейнджер.       И это прозвучало почти вежливо. Почти. Не дожидаясь ответа, он вошёл внутрь. Без последнего взгляда через плечо. Без очередной колкости. Без попытки оставить за собой последнее слово. Просто ушёл. Гермиона ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь. Где-то внутри продолжала звучать музыка, а Лондон по-прежнему мерцал под облаками, словно ничего не произошло. Однако что-то всё-таки изменилось. Потому что впервые за всё время расследования её беспокоили не документы и не финансовые схемы. Её беспокоил человек, чьё имя слишком часто встречалось в них всех.