Враги по несчастью

      Вечером Гермиона снова сидела у себя в кабинете.       За окном давно стемнело. Министерство постепенно пустело. Свет в соседних кабинетах гас один за другим, шаги в коридорах становились всё реже, а привычный дневной шум медленно растворялся в тишине. В такие часы здание казалось огромным и почти безлюдным — словно после ухода сотрудников оно наконец позволяло себе устать.       На столе лежали новые документы из финансового отдела. Гермиона просматривала их уже почти час, сверяя даты, маршруты переводов и подписи. Она возвращалась к одним и тем же страницам, перечитывала отдельные строки, делала пометки на полях и снова начинала сначала. Безрезультатно. Никаких новых связей, никаких ошибок и никаких следов, которые позволили бы продвинуться дальше, что чертовски раздражало.       Гермиона раздраженно выдохнула. Нотт оказался прав в одном – она продолжала мыслить войной. Не в том смысле, что выбирала стороны – с этим она давно разобралась. Но что-то в ней по-прежнему делало одно и то же: выбирало человека из окружения или документов, находило его в нужной графе, ставило нужную метку. Пожиратель. Свидетель. Подозреваемый. Союзник. Угроза.       Малфой стоял в графе «угроза» с первого дня расследования и это казалось очевидным. Разумным. Единственно правильным выводом из имеющихся данных.       Гермиона отложила перо. Её не отпускало ощущение того, что за все эти недели она видела его в основном только в одном состоянии: идеально собранным. Безупречная мантия, застёгнутый воротник, дорогие запонки, спокойное лицо человека, который контролирует каждую деталь — включая то, что именно позволять видеть другим. Даже в его молчании была структура. А когда он слушал, за внимательным взглядом угадывалась оценка.       Она знала о нём много. За недели, пока идет расследование она успела просмотреть всё: личное дело, финансовые отчёты, публичные выступления. Рассмотрела со всех ракурсов репутацию, выстроенную после войны с той же точностью, с которой строят фасады. И сейчас его имя в центре схемы, окружённое десятками линий.       И почти ничего о том, что находилось по ту сторону всего этого. Ничего о том, каким он себе позволяет быть в одиночестве. Кем он становится, когда рядом нет министров, гоблинов и людей, отводящих взгляд при первом же слове? Что остаётся, когда исчезает этот тщательно выстроенный контроль — и остаётся ли вообще что-нибудь, кроме него?       Она никогда не видела, чтобы он терял самообладание. Ни разу. За всё время расследования – ни одной случайной реакции, ни одного момента, когда маска сдвигалась бы хоть на миллиметр. Кроме… кроме того вечера на балконе…       Гермиона поднялась из кресла и прошла к окну.       Нотт сказал: «война не закончилась для остальных». Она понимала, кого он имел в виду. И впервые за несколько недель ей стало неудобно от собственного метода работы. Она собирала документы, выстраивала схемы, соединяла имена линиями на бумаге. Малфой в центре. Нотт правее. Розье левее. Система. Конструкция. Набор элементов. Но не человек, который однажды мог оказаться в ситуации, из которой почти не было выхода.       Это было опасное направление для мыслей и она это понимала.       Понимание чужих обстоятельств — не её работа. Контекст не может отменять последствий. Биография не является оправданием.       Она прижала ладони к холодному стеклу и уставилась в дождливую темноту за окном. Огни Лондона дрожали за дождевой пеленой. — Нет, — вслух сказала она.       Слово прозвучало в пустом кабинете как предупреждение самой себе. Она слишком хорошо понимала, куда ведут подобные вопросы. Еще несколько секунд Гермиона просто стояла неподвижно, потом вернулась к столу и открыла первый попавшийся финансовый отчёт.       Это был далеко не самый эффективный способ справиться с собственными мыслями. Но определённо самый привычный.