Враги по несчастью

      Гермиона не рассказала Гарри о записке. И Перси тоже.       Это решение ей не нравилось. Но ещё меньше ей нравилась мысль, что кто-то смог войти в её кабинет, обойти защитные чары Министерства, оставить предупреждение на её столе и уйти так, словно никогда там не был. Всё было слишком чисто. Слишком уверенно.       Она сидела на кухне своей квартиры, завернувшись в плед поверх домашней одежды. Старая футболка, мягкие штаны и шерстяные носки, которые Джинни подарила ей на прошлое Рождество, обычно помогали чувствовать себя в безопасности. Сегодня не помогали даже они. Волосы рассыпались по плечам спутанной тёмной массой. На столе стояла кружка с давно остывшим чаем, а рядом лежала записка, на которую Гермиона смотрела уже почти десять минут.       Кран продолжал капать. Раньше она почти не замечала этот звук, но сейчас казалось, что он заполнил всю квартиру. Гермиона медленно перевела взгляд в сторону кухни и совершенно серьёзно подумала, что если здесь ещё хоть что-нибудь начнёт вести себя подозрительно, она сожжёт эту квартиру к Мерлиновой матери вместе с сантехникой.       Записка лежала перед ней — обычный лист пергамента, обычные чернила, никакой подписи и никаких следов магии. Она проверила трижды. Потом четвёртый раз. Потом ещё раз, уже прекрасно понимая, что ничего нового не найдёт. Это раздражало сильнее всего. Не было остаточного заклинания. Не было следов перемещения. Не было даже намёка на то, каким образом лист появился в её кабинете. Как будто он просто всегда лежал на том столе.       Гермиона провела пальцем по строчке. Бумага была шершавой, слегка влажной от осенней сырости. Чернила глубоко въелись в волокна пергамента. Кто бы ни писал эти слова, он не спешил.       «Некоторые двери лучше не открывать, Грейнджер.»       Она перечитала фразу ещё раз и ещё раз. Смысл не менялся.       Телефон коротко завибрировал. На экране появилось имя Джинни. Гермиона устало коснулась экрана и поднесла телефон к уху. — Скажи, что ты хотя бы ела сегодня, — не здоровая уточнила Джинни. — Это уже семейный заговор? — Нет. Просто ты звучишь так, будто существуешь исключительно на упрямстве и кофеине. — В целом справедливо.       На фоне слышался привычный шум редакции. Кто-то спорил о вёрстке, кто-то смеялся, звенели чашки, стучали клавиши печатных машинок. Жизнь продолжалась. Нормальная жизнь. И именно это вдруг показалось Гермионе странным.       Она слушала эти звуки и чувствовала себя так, словно находилась по другую сторону толстого стекла. Будто весь мир продолжал двигаться дальше, а она застряла в одном коротком предложении, написанном на клочке пергамента. — Ты в порядке? — спросила Джинни. — Да, — слишком быстрый ответ. Проклятье. — Гермиона. — Что? — Таким «да» люди обычно признаются в убийстве.       Гермиона невольно фыркнула: — Всё нормально. — Ненавижу эту фразу.       На несколько секунд повисла пауза. Джинни что-то ответила кому-то в редакции, её голос стал глуше, а потом снова вернулся в трубку. — Гарри говорил, ты что-то нашла.       Гермиона посмотрела на записку. Потом на документы, разбросанные по столу. Потом на собственные пальцы, которые всё ещё едва заметно дрожали. — Возможно. Но нужно проверить . — Это опасное «возможно»?       Гермиона задумалась. И впервые за весь день ответила честно: — Не знаю.       На другом конце линии воцарилась тишина. Джинни тихо выдохнула, и этот звук почему-то показался Гермионе гораздо тревожнее любых вопросов. — Ладно, — наконец сказала Джинни. — Тогда просто пообещай, что не полезешь одна туда, где всё начинает пахнуть заговором.       Гермиона опустила взгляд на записку. Холод снова неприятно скользнул вдоль позвоночника. — Гермиона? — Да. Конечно.       Она соврала слишком быстро. И обе это поняли.