Враги по несчастью

      Разговор закончился не сразу. Джинни ещё некоторое время рассказывала о новой журналистке, которая умудрилась перепутать имена двух министров и теперь боялась показываться на глаза редактору. Потом перешла к Гарри, который снова принёс домой промокшую сову, а затем к Рону и очередному семейному спору о том, кто лучше готовит индейку.       Гермиона слушала, улыбалась в нужных местах и даже что-то отвечала, но мыслями всё время возвращалась к записке, лежащей перед ней на столе.       Когда разговор закончился, квартира снова погрузилась в тишину. Гермиона отложила телефон и ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя в окно. Дождь почти закончился, редкие капли скользили по стеклу, отражая свет фонарей. Записка всё ещё лежала на столе. Гермиона сама не заметила, как снова взяла её в руки. Пергамент был прохладным, шершавым и совершенно обычным. Настолько обычным, что это раздражало сильнее всего. В нём не было ничего особенного. Никакой магии. Никаких следов. Ничего, за что можно было бы зацепиться.       Она провела пальцем по строчке и вдруг поймала себя на мысли, что представляет человека, который её написал. Человека. Того, кто сидел над этим листом, выводил буквы и выбирал слова. Того, кто решил не угрожать напрямую, не требовать и не приказывать. Предупредить.       Гермиона медленно выдохнула и покачала головой. Это ничего не доказывало. Совершенно ничего. Но почему-то именно эта мысль не давала ей покоя.             Она снова посмотрела на строчку и неожиданно подумала о Малфое. Не потому что у неё были доказательства. Не потому что она подозревала. Просто аккуратный почерк, сдержанная формулировка и сама манера предупреждать слишком легко складывались в образ человека, которого она последние недели видела почти каждый день. Эта мысль понравилась ей ещё меньше.       Гермиона выключила свет далеко за полночь. Однако в спальню ушла не сразу. Ещё долго сидела на кухне, завернувшись в плед и наблюдая за отражением собственной квартиры в тёмном стекле. Только когда холод начал пробираться сквозь ткань, она наконец поднялась и направилась в спальню.       Сон не приходил. Она ворочалась, сбивала простыни, переворачивала подушку прохладной стороной вверх и смотрела в потолок, где двигались тени от фонарей за окном. Стоило закрыть глаза, как мысли снова возвращались к расследованию. К документам. К схеме на стене. К людям, которые явно знали больше, чем говорили. А потом — к Малфою. Она вспоминала его спокойный голос, привычку делать длинные паузы перед ответом и то, как остальные замолкали, когда он начинал говорить. Вспоминала его уверенность, раздражавшую её с первого дня, и то, насколько легко он сохранял самообладание в ситуациях, где большинство давно начали бы оправдываться. Гермиона резко перевернулась на бок и сердито натянула одеяло выше.       Это было абсолютно нелепо. У неё имелось достаточно причин думать о Драко Малфое. Но ни одна из них не должна была выглядеть так.       Заснула она только под утро. Сон пришёл внезапно, как приходит изнеможение после слишком длинного дня. Когда Гермиона проснулась несколько часов спустя, сердце билось быстрее обычного, а в памяти осталось лишь смутное ощущение чего-то тёплого, тревожного и опасного одновременно.       Сам сон уже исчез. А послевкусие после него никак не хотело проходить.