Линия защиты

– Что тут я могу сказать, только примите мои поздравления, продажи просто зашкаливают, – Уолтер деловито шагал по кабинету вокруг своего стола, за которым, на стене, висели десятки рам с дисками и альбомами, – Ты на высших строчках всех чартов, поп-чартов, R'n'B чартов... Может, если станешь записывать дуэты, и кантри-чарты возьмем! – Да, это замечательно, – подал тонкий от тени смущения голос Майкл, сидя рядом с Викторией перед столом генерального. Его глаза были закрыты привычными ему авиаторами. Уолтер приземлился на свое кресло, окидывая взглядом обоих. – Майкл, наша дружная система CBS невероятно гордится тобой. Что я могу сделать для тебя, только скажи, – тепло отозвался мужчина в светло-желтом пиджаке. – Ну... – парень, кажется, смутился еще больше, – продажами я конечно доволен, но... Он так беспомощно посмотрел на своего адвоката рядом, будто умоляя ее озвучить то, что он сам хотел, будто "ну скажите" – мисс Альбрехт... – Уолтер, я уже поднимала этот вопрос, однако напомню еще раз, – решительно начала женщина, подобравшись в кресле, – конечно, цифры и продажи нас устраивают, но для раскрутки этого недостаточно. Клипы должны войти в ротацию на MTV. – Ох, – потер подбородок Йетникофф, – вы двое как обычно приходите ко мне с самыми сложными вопросами. Вы же знаете, MTV не ставит черных артистов, сам не знаю почему. – Его клипы – это шедевры, – безапелляционно напирала Виктория, – и игнорировать это – значит быть слепым. Попробуй уладить этот вопрос. Генеральный директор потёр переносицу. — Ты знаешь, что это не так просто, Виктория. Я не могу просто позвонить и сказать: «Поставьте его клип». Это политика. Это стереотипы. Это... – Уолтер, – пальцы рывком снимают с лица очки, открывая уже напористый, не терпящий поражений взгляд черных глаз, – мои песни посвящены всем. Белым, чёрным... Всем! И почему я заслуживаю только того, чтобы мое творчество было запихано куда-то на задворки просто потому что MTV - чертовы расисты?! Возможно, речь вышла даже громче, чем он сам ожидал, и не успел одернуть себя. – Майкл, – шепнула ему с легким укором Виктория, ткнув в бок, но парнишка уже разошелся, пылая от боли несправедливости. Снова он обескураживал своей контрастностью – из скромняги мог в секунду превращаться в наглеца, и наоборот. – Поверьте мне. Я пытался. – Так может стоит еще раз? На твоем месте я бы прямо сейчас взяла телефон и позвонила Питтману даже если у него там какие-то свои великие дела. Уолтер прямо растерялся, прожигаемый двумя требовательными взглядами перед собой. Даже не знал, чем разрядить неловкую тишину. — Ты знаешь, что я не могу просто так позвонить и приказать ему, — сдавленно подметил мужчина. — Это не моя территория. Это MTV. Это их правила. — Тогда измени правила, Уолтер, — Виктория не отставала. Как никогда он узнавал в ней сейчас свою ученицу много лет назад, но сам невзначай пятился назад, а она все так же прёт до конца, — Ты — президент CBS. Ты держишь в руках самых продаваемых артистов в мире. Если ты не используешь свою власть сейчас, когда это будет нужно? Когда будет поздно? В его глазах мелькнула та лёгкая усмешка, которую она знала по их совместным годам работы. Он нажал на кнопку селектора и велел своему секретарю с холодной строгостью: — Соедини меня с Бобом Питтманом. Сейчас же. Секунды тянулись медленно, что в концентрирующей волнением тишине слышались только гудки телефона. Виктория легко покачивалась, пытаясь не дергать кнопку ручки, когда сильно нервничала, а Майкл рядом снова притих как рыба. Йетникофф взял трубку. — Спасибо, что отозвался, Боб, – деловито и уже требовательно, – У меня к тебе разговор. Мне нужно, чтобы ты поставил Билли Джин. Виктория и Майкл замерли, слушая. По всей видимости, на том конце провода зазвучали знакомые противоречия или чего хуже, отказы. Кажется, этот разговор длился вечно, пока Уолтер наконец, не нашел нужные рычаги давления на своего дальнего коллегу. – Да, я знаю. Я знаю. Но видишь, друг, мне мягко говоря, на это плевать. Ты ставишь Билли Джин в ротацию в течение десяти минут, или я забираю всех своих артистов с твоего канала. Всех. Спрингстина, Лопер, Дилана, Джоэла. Попробуешь сделать свой MTV без них, тогда и поговорим. Через несколько минут разговора Уолтер откинулся на спинку кресла с победной улыбкой. Они все поняли. Все получилось. — Он не дурак, – с усталой уверенностью, – Он знает, что без моих артистов его канал потеряет половину зрителей. Виктория выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает её плечи. Она не повернулась к Майклу, но знала, что он улыбается. – Спасибо, – тихо и искренне отозвался парнишка, смягчившись. – Не стоит, сынок, – тепло подмигнул Йетникофф ему, – У тебя уже есть та, за кем ты как за каменной стеной. Майкл перевёл взгляд на Викторию. На её профиль, освещённый светом из окна, на то, как она смотрит в сторону. В первую секунду стрельнуло осознание, что что-то внутри него обрывается и собирается заново. Тепло, разлившееся по груди, было сильнее, чем он мог объяснить. Он видел её такой много раз, но сейчас, в этой тишине, в этом моменте, она казалась ему чем-то большим, чем просто той, с кем он работал. Действительно, его каменной стеной, его опорой, его тишиной. Во вторую секунду он улыбнулся сам себе коротко, почти незаметно, так, чтобы никто не увидел. — Мне пора, — поднялся он, всячески пытаясь унять пульсирующую дрожь в пальцах от того, что он только что понял. — Скоро перелет, а затем репетиция в Motown... Я должен быть там через несколько часов. На пороге он замер, встретившись взглядом с Викторией и Уолтером. В её глазах тлела усталость, смешанная с теплотой и гордостью, которую она не могла скрыть. Он не сказал ни слова, но она поняла. Дверь закрылась за ним, и в кабинете остались только она и Уолтер. — Он уже собирается на очередное выступление, — усмехнулся Йетникофф, откидываясь на спинку кресла, — готовится показать им свою Билли Джин. Удачи ему. — Удачи нам всем, — тихо ответила Виктория, глядя на закрывшуюся дверь, чувствуя, как его присутствие, как ни странно, остаётся с ней, даже когда он уже ушёл. Йетникофф прищурился опять с неуловимой хитринкой, которую она знала с тех пор, как он был её наставником, а не начальником. — Он довольно настырный мальчишка, — чуть растягивая слова, да так, что почему-то внутри Виктории что-то дрогнуло. — Не боишься его? Сердце пропустило секундный скачкообразный кульбит, от которого пальцы на мгновение сжали край стола. Она не знала, что он имеет в виду. Или знала, но не хотела себе в этом признаваться. Йетникофф был еще тем мистером проницательность, умевшим читать то, что даже не лежит на поверхности, но хорошо чувствуется. Женщина стушевалась, прокашлявшись в кулак. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — не так уверенно, как ей хотелось бы. — Конечно, не знаешь, — усмехнулся он с теплым пониманием, когда он видел больше, чем ему говорили. — Ты всегда не знаешь, когда дело касается тебя самой. Или может, меня от колы так развезло, раз я заметил, как он порой на тебя посматривает. А на совещаниях перед релизом альбома он что чудил, заступаясь за тебя. Хотелось ответить, но слова застряли в горле. Она просто смотрела на него и с горечью в сердце признавала, что он прав. Виктория никогда не знала, когда дело касалось её самой. Да даже не задумывалась об этом, будучи уже как три года вольной птицей. Кто-то из ее профессиональных кругов на разок предлагал сходить на ужин. На кофе в неформальной обстановке, проводить домой. Кто-то давал какие-то намеки, совсем невзначай и ненавязчиво. Виктория вдруг ловила себя на мысли, что все эти попытки равнялись абсолютным ничем, стоило тем черным глазам, бездонным и очаровательным, посмотреть на нее, и это сводило в легкой дрожи ее нервы. То самое письмо так и хранилось в ящике стола с трепетом и невнятной нежностью, которую она бы поспешила разбить о свои стальные, неприступные рамки из железной отстраненности и строгую реальность. Какого черта? — Наверное, твоя кола была очень галлюциногенной, Уолтер. Без обид, — у обоих вырвался синхронный смешок, и напряжение, висевшее в воздухе, на мгновение рассеялось, оставляя место лёгкой, почти тёплой неловкости. Виктория собрала бумаги в папку и направилась к лифту. Шаги звучали глухо в тишине коридора, и она чувствовала, как взгляд Уолтера провожает её, тяжёлый и задумчивый. Двери лифта открылись, она вошла внутрь, и тишина кабины тут же обволокла её. Пальцы сжимали папку, а внутри неё всё ещё пульсировало то чувство, которое она не могла объяснить. Кнопка тридцать восьмого этажа загорелась, женщина закрыла глаза, прижавшись к стальной стене кабины. Майкл улетел на выступление в Лос-Анджелес, а затем, как он сам проговорился, побудет в своем родном поместье в Энсино с семьёй. Виктория бы хотела посмотреть его концерт хотя бы раз своими глазами, и этот раз не был исключением. Однако она не могла. Предстояло еще много работы, два совещания, разбирательства с давним иском одного ее клиента, вопросы о компенсациях и прочее, что занимало плотным грузом ее голову. Разве что в графике мутным очерком намечались пара рабочих поездок в Калифорнию. Предстояли серые и ничем не примечательные будни без знакомого мальчишеского смеха и вдохновенного голоса о великих планах. Теплого, успокаивающего, будто он все время уже живет в ее голове. Поселился там и не уходит. *** – Мне всегда говорили – будь осторожен в своих поступках, Не разбивай девичьи сердца направо и налево! Мама всегда предупреждала: не влюбляйся в кого попало, И помни, ложь в итоге становится правдой! Сцена утопала в дыму и свете прожекторов. Майкл замер перед танцем в чёрном пиджаке, усыпанном пайетками, которые вспыхивали и гасли в такт движениям. Белая перчатка на правой руке сияла в свете софитов, чёрные брюки идеально сидели на его тонкой талии, длинных ногах, движения которых эффектно подчеркивали все те же белые носки в сочетании с черными лоферами. Шляпа, надвинутая на глаза, скрывала половину его лица, оставляя только улыбку и блеск чёрных омутов, которые пронзали темноту зала. Первые басы. Тысячи возгласов колыхались в такт биению музыки, создавая единство, что дышало вместе с музыкой, пульсировало в унисон с сердцем каждого, кто находился здесь. «Это суперзвезда столетия, — писали все первые строки Times, – Его имя навсегда вписано в историю». Он начал двигаться, подчиняя тело неземному ритму, звучащему в нём. Каждый его жест был выверен до миллиметра, до невероятной мощи и уверенности, что зал замер на мгновение, а потом взорвался криками, аплодисментами, восторгом. Каждый его шаг по сцене - будто танец с самой судьбой, от которого захватывало дух. Даже у самых маленьких зрителей. В первом ряду какой-то забавный темнокожий мальчишка удивленно сложил свои трогательные губки в трубочку, присвистнув. Будто фраерок в костюме с бабочкой, удивительно похожий на него самого в юные времена. Звёзды, будто разом заплясавшие в руках зрителей, дарованные им, отражались в его глазах, и она, та самая зрительница, отсутствующая тут, могла поклясться, что они были частью его. Аплодисменты, вопли, голоса сливались в одну мощную волну, захватывающую с головой, не давая дышать. От этой самой чистой, самой преданной любви и обожания, что только можно было познать. «И ни одна награда не сравнится с тем, какую энергию он излучает сцене, — вещали из телеэфира, — Каждое его выступление - это событие. Майкл Джексон - не просто артист, а целая эпоха, перевернувшая весь музыкальный мир». За вечерним расслаблением и жасминовым чаем, уже остывшим, эта самая зрительница обернулась на экран, совершенно по-дурацки улыбнувшись. Гордо, по-матерински, нежно. Неординарный, где-то взбалмошный и уже такой родной за эти месяцы и годы парнишка казался ей не просто артистом, не просто клиентом, которому она помогала с контрактами и вела его через весь бюрократический лейбловый ад. Чем-то огромным, значимым, нужным как свет в темноте, как глоток воздуха в вакууме, как вода в пустыне. Озарением, проникавшим в неё, когда она смотрела на него, чувствовала его присутствие на расстоянии. Даже когда он снова позвонил ей после выступления, сначала жутко засмущавшись. Она оставила домашний телефон в качестве резерва, а Джексон умело им воспользовался. – Не разбудил? – будто из темноты. Он все еще улыбался, пытаясь привести дыхание в норму. — Нет, — ответила она, сжимая трубку, расслабившись на диване после очередного утомительного дня. Впускала с его голосом необъяснимые никакими законами логики светлые, легкие вибрации, — Я как раз смотрела повтор. — И как? — с волнением, — Не стыдно за меня? Она усмехнулась, качая головой, хотя он не видел этого. — Стыдно? Ты там перевернул весь зал, а спрашиваешь, не стыдно ли мне за тебя. — Я просто хотел убедиться, что вы видели ту самую лунную походку, — его голос стал мягче. — Она получилась... Мы... Мы столько репетировали ее в танцевальной студии и в самый последний момент на прогоне я случайно сбился с нее... — Получилась, — подтвердила она с теплотой, — Очень даже получилась. Повисла пауза. — Спасибо, что смотрели, — парень облегченно вздохнул, попутно стягивая блестящую перчатку и обнаруживая, что белые пятна расходятся по смуглой коже все сильнее. Крем от витилиго только маскировал, а не лечил. — Я не могла это пропустить, — ответила она мягче, чем она планировала. Он хотел что-то сказать, но женский голос перебил, чувствуя, что разговор начинает становиться слишком... личным? Рука дрогнула. — А теперь отдыхать, Майкл. Тебя, наверное, семья ждет, – с оттенком грустной и некой категоричности, – Не забудь, что через пару недель у нас встреча по поводу прав на трансляцию. Там есть пункты, которые я не имею права подписать без твоего участия. — Эх... Вы всегда о работе, — усмехнулся он с неким разочарованием. — От этого никуда не деться. Может, он и был в чем-то прав. Ей следовало бы занимать свои мысли чем-либо другим кроме работы. Хотелось ли? *** Билл Брэй остановил машину у ворот особняка Джексонов в Хейвенхерст, предварительно буквально прорвав блокаду из толпы фанаток и восторженных девиц, разбивших чуть ли не палаточные лагеря. Охрану пришлось усилить, но даже она порой не могла справиться с одичавшей толпой, то и дело ловя какую-нибудь девицу с плакатом. Майкл по-доброму и искренне называл их своей семьёй тоже. Огромной, безумной и неуправляемой, для которой он зажег тысячи звезд и поселил в их сердца свою волшебную, гипнотическую музыку. Дом встретил его привычной тишиной и журчанием фонтана у главного входа во дворе. Майкл вышел из машины, и Билл, как всегда, молча отправился к багажнику. Дверь распахнулась, и на пороге появилась его мама, а за её спиной сестренка ЛаТойя, которой он не раз говорил, что она настоящая красотка и разобьет не одно мужское сердце. — Майкл! — ЛаТойя первой бросилась к нему, обхватив руками за шею. — Ты вернулся! Мы смотрели выступление, это было невероятно! – Привет, дорогая, – молодой человек плавно обнял сестру и даже чуть отшатнулся от ее напора. — Ты бы видел, как мама плакала, — трепетно подметила старшая Джексон. Кэтрин, все это время стоявшая поодаль, сократила расстояние и подошла к детям. Майкл чувствовал, как её руки сжимают его плечи. — Я так горжусь тобой, сынок, — сказала она с той теплотой, которая всегда согревала его. — Спасибо, мама, — нежно ответил он, обнимая прихрамывающую мать в ответ. Джозеф не вышел встречать, заперевшись в своем кабинете. Мама обмолвилась, что к ним пожаловал Дон Кинг обсудить какие-то дела. Майкл даже в душе был этому рад, не чувствуя давления осуждающего отцовского взгляда в спину. Он никогда не сулил ничего хорошего и доброго, кроме извечных требований и диктата, как он должен жить и что делать. Густой, облегченный выдох, концентрирующий в себе и усталость, и приятное сценическое утомление сорвался с губ молодого человека. Его плечи освобождаются от груза, который он носил с собой все эти годы, стоило переступить порог. Здесь, в этом доме, где каждая стена помнила его детство, он мог быть собой, хотя бы ненадолго. Он мог смотреть Чарли Чаплина с мамой, жевать попкорн и позволять Бабблзу воровать мороженое из его миски, прыгать по книжкам, демкам, кассетам и таскать своими массивными лапами по всей комнате игрушечного Микки Мауса. Из раздумий вывел голос Кэтрин. — Идём, — взяла она его руку. — Я купила попкорн. И твое любимое клубничное мороженое. Ты же знаешь, как мы любим старые фильмы. — Чарли Чаплин? — воодушевленная улыбка заиграла на лице сына, которая появлялась только дома. — Конечно, — ответила она. — Кто же ещё? Когда он поднялся в свою комнату, Бабблз, в синем комбинезоне, уже ждал его у дивана, и Майкл радостно протянул ему руки для объятий. Он сел на пол, и Бабблз тут же подполз к нему, положив голову на колено. — Скучал? — спросил он, поглаживая его. Бабблз заворковал, выражая согласие на своём тайном, обезьяньем языке, и Майкл усмехнулся. — Я тоже скучал. Он слышал, как внизу мама зовёт его смотреть фильм, и внутри него разливалось чувство, которого он не испытывал уже давно. В доме было спокойно. Вечер оседал густым янтарём по стенам, просачиваясь сквозь шторы длинными тёплыми полосами. Джозеф все так же не появлялся. ЛаТойя смеялась на кухне, болтая с кем-то из братьев. Все же они совсем взрослые стали, зависая то у каких-нибудь своих девиц, то уже съехав окончательно и теперь только навещая отчий дом. Бабблз жевал мороженое рядом, в его тёмных глазах отражался свет экрана. — Ты сегодня такой уставший, — сказала мама, садясь рядом на диван с миской попкорна. Соленого, его любимого. — Расскажи, как ты там, в своих концертных буднях и съемках. Я видела только по телевизору, но хочу услышать от тебя. Похудел ты очень... – сжала она его руку. Майкл улыбнулся, отложил пульт и повернулся к Кэтрин. Свет от экрана падал на её лицо, делая его мягче, моложе. — Это невероятно, мама. Толпа, свет, эта энергия, будто я знаешь, лечу куда-то... Я чувствовал, как зал дышит со мной в такт. А после концерта я заехал в детскую больницу. Мы раздавали игрушки, я разговаривал с детьми. Один мальчик сказал, что хочет стать танцором. Я пообещал, что пришлю ему билеты на следующее выступление. Все дети должны быть... Счастливы. — Ты всегда был таким, — мягко подмечает женщина, — Заботливым. Тебе определённо передалось это от меня. — Наверное, — усмехнулся он, чувствуя, как её слова оседают внутри тёплой и спокойной оболокой. — А еще, ты какой-то... другой, — внезапно стала серьёзной Кэтрин. Та нотка, которую он знал с детства. — Как будто у тебя появилось что-то, о чём ты не рассказываешь. Майкл усмехнулся, пряча взгляд в экране, где Чарли Чаплин продолжал свой немой танец. Он знал, что мама всегда чувствовала его. Она всегда знала, когда что-то менялось. — Работа, — немного мрачно. — Работа, — повторила она, — Я знаю, что у тебя есть работа. Но я чувствую, что ты не хочешь говорить о чём-то другом. Я не настаиваю, но просто хочу, чтобы ты всегда знал, что можешь доверять мне. Молодой человек на секунды подвис, не зная что сказать. Мама просто смотрела на него с той тихой заботой, проявляющейся в моменты, когда он не готов говорить. Или готов, но просто нужно больше смелости. – Все нормально. — Ты когда-нибудь думал о том, что у тебя может появиться кто-то рядом? Тот, с кем ты сможешь быть собой, когда устаёшь от всего этого шума. Легкая грусть от неозвученной правды опять свалилась на его плечи. Почему именно сейчас он опять подумал о той, кто остался в Нью-Йорке, опять с горами бумаг и сотнями рабочих звонков? Одна или нет? Майкл даже и не хотел рисовать в своем воображении ее с кем-то. С каким-нибудь офисным клерком из ее коллег, который пригласил бы ее на кофе или чего хуже, на ужин. Или больше? Хотя она была всецело этого достойна, и в тридцать пять имея все шансы найти себя заново после бывшего ублюдка. В новых объятиях. С новым человеком. Черт! Он мог быть собой, уставая от всего шума. Даже когда набрался смелости и приобнял эту женщину там, на холмах, в своей куртке, и ощутив ее руки на своих плечах, зажегся, как фитиль. Прошибаемый необъяснимой, неподконтрольной дрожью. – Сынок?... По всей видимости, он провалился в иную реальность сейчас. — Это сложно, — одернул он наконец поток навязчивых мыслей, голос стал мягче, почти шёпотом. — Сложно? — переспросила Кэтрин с любопытством. — Сложно, — повторил он, и его взгляд упал куда-то в пустоту, туда, где в его мыслях жила она. — Но я не хочу об этом говорить сейчас. А что говорить? Что та, кто регулярно посещает его мысли, старше него чуть ли не на десять лет? Спрятана за рамками профессиональной этики? Что ее холодное сердце запретно? Мать понимающе улыбнулась, но больше не стала задавать вопросов. Просто сидела рядом. Майкл смотрел на экран, снова проваливаясь в свои отстраненные, далекие мысли. Он даже сегодня порывался позвонить ей, чувствовал её присутствие даже на расстоянии, но боялся быть чересчур навязчивым, как подросток. Хотя наверное, для Виктории он и был подростком. Смышленным, улыбающимся, с горящими глазами, понимающим, со светлой душой и сердцем. Просто услышать ее голос и узнать, что у нее все хорошо. Даже если мисс Альбрехт не бросала лишних слов на ветер и не рассказывала бы ему того, что не считала нужным. Майкл плавно поднялся, поцеловав мать в щеку и последовал с Бабблзом на руках к себе на второй этаж. Тишина комнаты обняла его, оставляя за дверью голос мамы и свет гостиной. Жёлтая лампа на столе разливала тёплый свет по стенам, и он подошёл к старой полке, где кассеты стояли плотным рядом. Бабблз остался на диване. Пальцы сами нашли ту самую. «Подсолнухи». Софи Лорен на обложке смотрела с той спокойной уверенностью, которая всегда притягивала его. Он вставил кассету в плеер, и комната наполнилась мягким шумом старой плёнки, запахом уюта. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и Бабблз тут же устроился рядом, положив голову ему на колено. Глаза этой статной, красивой итальянской женщины, её улыбка, её голос, который звучал так, будто она знала всё на свете, пленили и очаровывали. Этот фильм вышел в свет, когда Джексон был еще совсем ребенком и только стал работать с братьями с Motown. Но он не видел её. Он видел другую женщину. Ту, которая не носила на лице маску всезнания, а просто смотрела на мир с той тихой мудростью, которая появляется только с годами. Парень взял тетрадь, лежавшую на полу рядом с ним, и перелистнул страницы. Слова, которые он писал по ночам, когда сон не приходил. Строчки о её глазах, о том, как она поправляет волосы, когда думает, что никто не видит. О том, как её голос становится твёрже, когда она говорит о контрактах, и мягче, когда она произносит его имя. Насколько это... Неправильно? Пожалуй, сейчас Майкл уже мог объяснить самому себе, почему его привлекали женщины старше. Не те вчерашние школьницы, кричащие у ворот, пишущие письма с просьбами о фото или чего хуже, какого-нибудь неприличного содержания. Те, кто смотрит на мир с той глубиной, которая появляется только с годами, без излишних эмоций и с внутренним стержнем, выработанном жизненными трудностями. Хотелось увидеть ее как можно скорее. Это желание перешло почти в физическое, как будто она стояла за дверью и ждала, когда он впустит её внутрь. Мысли о ней заполняли голову, и жар, который поднимался из самой глубины, оседал где-то внизу живота, становясь почти невыносимым, диким, играющим адреналином в крови и по всем артериям до самого мозга. Взрывалось маленькими фейерверками, горело вызовом и нарастающим напряжением, пульсировало в такт с его дыханием, с его мыслями, с его телом. Майкл закрыл глаза, запрокидывая голову на край кровати, нервно всхлипнув, что уже отросшие кудри прилипали к влажной от испарины шее. Сжал пальцы в кулак, пытаясь унять дрожь, но она не проходила. Она только усиливалась, заполняя его всего, не оставляя места для мыслей, тем более адекватных. Хочу... Так, как не хотел никого раньше. И это чувство было сильнее, чем он мог объяснить. Но он не позволял себе думать об этом сейчас, и признавать что делает нечто аморальное, тоже. Пальцы сами потянулись к пряжке ремня, и в этот момент он почувствовал, как жар внутри него становится почти невыносимым, взрывающимся в такт бешено бьющегося сердца, с его дыханием, с каждой клеткой его тела, с расширенными до орбит зрачками. Что в таких случаях делать? Марлон говорил однажды, что только "оказать себе помощь самому, желательно под холодной водой. И все пройдёт". Только вот у Марлона уже было минимум девиц пять. Он знал. Младший же снова беспомощно зажмурился, с выступившим на смугловатых щеках румянцем и тихо выругался, изо всех сил пытаясь не касаться злосчастного узла напряжения сквозь плотное джинсовое сукно. До болезненных, но приятных ощущений. И стараясь не думать о том, как ему до жути неловко перед Бабблзом, который, слава богу, сидел к нему мохнатой спиной в углу комнаты и теребил в лапах какую-то игрушку. Надо просто продолжать делать вид, как будто ничего не произошло. Надо... В дверном замке что-то завозилось, заставив встрепенуться со скоростью света. Джозеф вошел без стука, холодный и резкий, как удар хлыста. Майкл резко отдёрнул руку, чувствуя, как внутри всё сжалось от неожиданности и раздражения. Джозеф стоял на пороге, окидывая его тяжёлым, как свинец, взглядом, комнату с той привычной холодной оценкой, которая всегда заставляла Майкла чувствовать себя маленьким и беспомощным. Опять. Воздух в комнате стал плотнее, поселяя напряжение, сменяющееся холодом. Который разливается по телу, оставляя после себя только пустоту. Его личное пространство снова было вероломно и нагло нарушено. – О, – с фальшивым удивлением начал отец, – вернулся наш мальчик-звезда. – И я рад видеть тебя, Джозеф, – не скрывал своего сарказма Майкл. Ничерта ведь не рад. — Дон Кинг только что уехал, мы обсуждали совместные проекты и план по продвижению вашей группы, – сразу с козырей начал Джозеф. – А потом братья звонили... Говорят, ты пропадаешь в студии сутками. Тито сказал, что вы даже не виделись после гастролей. — Я работаю, — ответил Майкл, с трудом поднявшись на ноги. — Ты всегда работаешь, — сказал Джозеф, и в его голосе проскользнула та нотка, которую Майкл знал слишком хорошо. — Но у меня для тебя есть кое-что получше, чем твои студийные ночи. Pepsi предложила контракт. Это будет масштабно. Миллионы долларов, реклама на весь мир. Ты будешь лицом рекламной кампании, Дон сказал, обсудим детали чуть позже. Майкл оживился и сразу смекнул, что этот контракт - не просто возможность. Это ещё одна золотая клетка, которую строят вокруг него. – Круто, – безэмоционально отозвался парень, – только боюсь, в мой ближайший график это не впишется. – А чего это мы такие не радостные? Раньше ты находил время для нас в своем «загруженном» графике. Теперь ты находишь время только для себя и для неё... Как там её зовут? Виктория? Майкл машинально поднял голову, встретился с его взглядом. — Она мой адвокат, — сказал он, и его голос был ровным, почти без эмоций. Хотя внутри уже разгорался огонь. Как только чужой язык опять коснулся нее. — Адвокат, — повторил Джозеф с холодной усмешкой, которую Майкл слышал всегда, когда отец чувствовал, что теряет контроль. — Я знаю, кто она такая, Майкл. Я знаю, как она смотрит на тебя. И я знаю, что она не просто адвокат. Она — женщина, которая хочет завладеть тобой. И ты позволяешь ей это. — Она тот человек, без которого у меня бы ничего не получилось, — голос Майкла обрел твёрдость, но все же с неуверенностью, которую он не мог скрыть. — И я доверяю ей. Злость уже тлела. Горела. Взрывалась изнутри. — Ты доверяешь ей? — нахмурился Джозеф, подходя ближе, — Ты доверяешь женщине, которая старше тебя, которая знает, как делать так, чтобы ты чувствовал себя кому-то нужным? Той, чьими руками ты уволил собственного отца? Она не нуждается в тебе, Майкл. Она нуждается в твоих деньгах, в твоей славе, в твоём имени. И ты позволяешь ей использовать тебя. Он растягивает губы в усмешке, в которой нет ничего, кроме желания превосходства и чувства собственной важности. Тот стальной напор, что Джозеф носит в себе годами. Взгляд, направленный на младшего сына, кроет только приговор, неоспоримый и тяжелый для детской души. Майкл стоит напротив, нервозно сжимая пальцы в кулаки и пряча новую, злобную для себя эмоцию в адрес папаши. Противоречащую, как бы ему ни пришлось держаться в роли послушного мальчика на привязи. — Ей нужны только твои деньги, — старший Джексон режет воздух грубоватым голосом, — Слава, проценты, контракты. Как только ты перестанешь быть выгодным, она исчезнет. Так же, как все остальные. Ты никогда не умел нормально разбираться в людях. Майкл поднял голову, блеснув болью в чернеющих глазах. Он очевидно оскорблен и расстроен в сотый раз, хотя ничего другого от Джозефа ожидать и не следовало. Ярость, что он так долго прятал, разошлась по нервным сплетениям жарким огнем, парализуя. — А тебе, — нетипично низким, будто простудился, голосом, — разве не тебе тоже нужны деньги? Разве ты не видишь во мне контракт, который приносит тебе доход? Разве ты не такой же, как те, кого ты осуждаешь? Тишина повисает в комнате, густая, как дым. Джозеф смотрит на него, ошарашенный, и его лицо меняется. В нём мелькает что-то, что Майкл не может прочитать. Возможно, ему совершенно не следовало было это делать, но ему надоело. Тяжелая рука взметается в воздухе, и пощёчина врезается в щёку сына, хлёсткая, резкая, оставляющая на коже жар и боль. Майкл не отшатывается, дыша в сторону. Стоит, чувствуя, как внутри него сжимается что-то хрупкое, что он так долго пытался сохранить. — Что, думаешь, раз ты теперь звезда номер один, тебе всё можно? — голос отца ровный, холодный, стальной. То, что впиталось в подкорку с детства, — Запомни, щенок, в этом доме все делают то, что говорю я. И только я! Всё, что я делаю, — ради нашей семьи! Майкл не двигается. В его глазах нет ни страха, ни злости, только тихая усталость от того, что он слышит это снова и снова. Надоело быть тем, кого бьют, когда он не соглашается. Надоело быть тем, кого контролируют, когда он пытается быть собой. Он поднимает голову, встречает взгляд отца. Там есть что-то, что Джозеф не может прочитать. Вызов? Усталость? Решение, которое он принял сегодня, в этот момент, безжалостно сжигая мосты? — Серьезно? Все, что ты делаешь — ради семьи? — Джозеф продолжал заходиться от злости, не ожидая. — Ты делаешь это ради себя. Ради денег, ради власти. Ты никогда не делал ничего ради нас. Мужчина злобно кашляет, предпочитая промолчать, разворачивается и выходит, оставляя дверь открытой. Да что этот щенок себе позволяет? Майкл остаётся стоять в тишине, изводясь, как боль пульсирует на его щеке, как она становится частью его. Он не плачет. Он не будет плакать, никогда. Он достаточно этого натерпелся еще юнцом, несмышленным и глуповатым, запираясь в ванной даже от матери. Молодой человек поворачивается к Бабблзу, который сидит в углу и смотрит на него своими тёмными глазами. — Я уйду, — голос тихий, но твёрдый. — Я уйду от него. Я уйду отсюда. Уеду... Бабблз заворковал, и Майкл подходит к нему, поглаживает по голове, чувствуя, как тепло разливается по руке, становясь частью его. А затем собрал все свои записи, тетради, взял Бабблза на руки и пошел на улицу, вниз, по винтовой лестнице, в свою домашнюю студию, закрывшись и повесив табличку «не беспокоить». На дворе был уже поздний вечер. Посадив зверя в маленькое кресло в углу, тяжело опустился сам, нервно зарывшись пальцами в кудри. Джексон взял блокнот и начал писать. О музыке, о фильмах, о ней. Разный несвязный, возможно, бред, помогающий очистить разум от негатива и дурного груза. О том, как она смотрела на него, когда он говорил с Йетникоффом. О том, как её голос стал твёрже, когда она защищала его. Он писал до тех пор, пока слова не начали складываться в строки, которые он не мог произнести вслух. Немного успокоился. «Она смотрит на меня так, будто я - не просто звезда. Будто я - кто-то, кого она хочет защитить. И я не знаю, что с этим делать. Потому что я никогда не позволял никому защищать меня. Но с ней это не кажется неправильным. С ней это кажется правильным.» Он отложил ручку и посмотрел на Бабблза. — Ты тоже её полюбишь, — тихо сказал Майкл с особой мягкостью, — Она...особенная. Бабблз заворковал. Пальцы коснулись головы шимпанзе, и тепло разлилось по руке, смешиваясь с тем, что уже жило внутри, что требовало выхода, что не давало покоя. Взгляд упал на телефон. Чёрный аппарат, безмолвный и неподвижный, лежал на столе, но он был больше, чем просто вещью. Он был связью с ней. Единственной нитью, которая вела его к той, кого он уже не мог выбросить из мыслей. Запретной. Неправильной. Но такой необходимой, как воздух в вакууме, как вода в пустыне, как свет в темноте. Парнишка знал, что она ответит. Всегда отвечала. Она была его тишиной, его светом, его единственным правильным выбором в мире, где всё было неправильно. Её голос. Её тишина. Её присутствие, которое оставалось с ним, даже когда она была за тысячи миль. Его личная обитель успокоения.