Линия защиты

Нью-Йорк встретил Викторию по возвращению из промозглой лондонской серости таким же холодным дождём, который барабанил по крыше ее белой Audi, пока она ехала в офис. Привычно поднявшись скорым шагом на свой этаж, прошла по коридору, мимо знакомых лиц, которые кивали ей, не останавливалась, пока дверь её кабинета не закрылась за ней, отрезая шум коридора. Папки покоились аккуратными стопками на столе, и к ним еще добавились документы на подпись, принесенные секретаршей за время её отсутствия. Виктория открыла одну, провела пальцем по строкам, но цифры и пункты не складывались. Работа снова утягивала в свой бумажный вихрь, к тому же предстояла встреча с представителями отдела по связям с общественностью, Йетникофф ждёт отчёты. Она взяла ручку, заставила себя перелистнуть страницу, но в этот момент в кабинет без стука ворвалась Селин из отдела по связям с общественностью — высокая, громкая, с вечно взъерошенными волосами и папкой в руках. — Виктория, у нас проблема. — Доброе утро, Селин, — сказала она, не поднимая глаз, всё ещё пытаясь вчитаться в строки. — Ваш Джексон снова требует согласовать все интервью заранее. Говорит, что устал, что ему нужно личное пространство, что он не будет отвечать на вопросы. Но у нас график! Мы не можем всё переносить ради его капризов. — Селин, — Виктория подняла глаза от бумаг и железно отчеканила, — он имеет право отказаться от интервью. Это не каприз. Это его право как человека. И если ты пришла ко мне с этим, значит, ты уже знаешь, что я не могу заставить его говорить. Это не входит в мои обязанности. Селин вздохнула, скрестила руки на груди, мигом растеряв ту настойчивость, что была в начале разговора. — Но что мне сказать пресс-отделу? Они ждут ответа. Говорят, что если он не даст интервью, они сами будут писать о нём, и неизвестно, что они напишут. Вы ведь его адвокат, поговорите с ним! Виктория отложила ручку и посмотрела на неё с той холодной, выверенной ясностью, появлявшуюся у неё в моменты, когда она знала, что должна защищать не только контракты, но и интересы человека. — Скажи им, — произнесла она ровным, прохладным тоном, — что если они напишут что-то без его согласия, я подам на них в суд за нарушение приватности. Ты можешь передать им это слово в слово. Они хорошо знают, что я не шучу, и у меня есть право блокировать любые публикации, которые могут навредить моему клиенту. Селин моргнула с удивлением, смешанным с уважением. — Вы серьёзно? — Я всегда серьёзна, когда дело касается прав моих артистов, Селин. И ты это знаешь. Селин кивнула, развернулась и вышла из кабинета, оставляя Викторию в тишине. Женщина снова взяла ручку, перелистнула страницу блокнота, отмечая важную встречу через час. Но порой требовалось перевести дух и просто посмотреть в окно, на серый Нью-Йорк, на мокрые крыши, на бесконечный поток машин внизу. Должен был прийти еще Боб Дилан решить свои юридические вопросы. И через час, минута в минуту, он появился в дверях её кабинета, с той неспешной лёгкостью, которая была его привычкой. Он кивнул ей, сел напротив, положил перед собой папку и, открыв её, пробежал взглядом по пунктам, пока она пододвигала к нему новые варианты пунктов договора. Шатенка незамедлительно пробежалась взглядом: продление авторских прав, условия использования песен. Её взгляд задержался на деле о нападении на фотографа в аэропорту Лос-Анджелеса, которое всё ещё тянулось за ним черной тенью. Она помнила эту историю, заставившую всполошиться ещё одного ее звездного клиента. И его версию в показаниях, где фотограф слишком близко подошёл с камерой со вспышкой, и Дилан попытался отобрать у него аппарат, а тот упал и закричал о нападении. Сумма иска была шестизначной. Виктория помнила эту волокиту, помнила, как он звонил ей из студии с хриплым голосом и говорил: «Я просто хочу, чтобы это закончилось». Она тогда не спрашивала, что произошло на самом деле, а просто сделала свою работу, встав на его сторону. Они с Диланом работали вместе уже несколько лет, сохраняя крепкие рабочие отношения и совсем иногда обретая полуофициальные тона, чтобы разряжать обстановку. Боб был довольно остроумным и прямолинейным. — Я всё ещё разбираюсь с этим иском, — огорченно заметил он, проследив за её взглядом. — Какой-то парень с камерой в аэропорту. Сказал, что я на него напал. Представь, чего только люди не придумают. — Официальных обвинений вам предъявлено не было, а иск требует денег, — Виктория пожала плечами. — Вам не нужно объяснять мне, как это работает. Я видела такие дела. Дилан усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Я знал, что ты поймёшь. Именно поэтому я пришёл к тебе. Ты та самая женщина, которая не боится работать с нами, безбашенными артистами. Слышал, твоим подопечным еще стал этот парень из Индианы, Джексон. Он делает невероятные успехи, еще фору всем нам даст! Взгляд поднялся от листов на него, губы дрогнули в легкой улыбке. — С Майклом всё в порядке. Мы разбираем контракты. И да, он очень перспективный. Дилан усмехнулся, но в его голосе слышалась та лёгкая усмешка, которую она знала. — Слышал, он хочет, чтобы его клипы крутили на MTV. Это будет непросто. Они не очень-то любят таких артистов. — Я знаю, — в тоне Виктории появилась та сталь, которую она обычно приберегала для Йетникоффа. — Поэтому я собираюсь изменить это. Его музыка должна быть услышана, а успех моих клиентов для меня главный приоритет. Дилан посмотрел на неё и отодвинул бумаги. — Я знаю, что ты сделаешь это, Виктория. Ты всегда добиваешься того, что хочешь. Именно поэтому я и работаю с тобой, – он встал, поправил пиджак и направился к двери. — Я позвоню, если будут новости по иску. И да, мистер Дилан, я ценю ваше доверие. Мужчина вышел, оставляя дверь приоткрытой, и тишина в кабинете стала прежней. Рабочей, деловой, без лишних эмоций. Женщина осталась одна с бумагами, слыша в своей голове тот самый голос, когда он говорил о своих планах, о своём желании изменить мир. Он еще фору всем нам даст. Телефон зазвонил через час. Она взяла трубку, думая, что это Йетникофф или кто-то из отдела. Но голос в трубке оказался тёплым, чуть хрипловатым, как будто Джексон только что проснулся или, наоборот, не спал уже много часов. — Мисс Альбрехт, это Майкл. Я звоню из Мюнхена. У нас проблема с местными правами на трансляцию. Я смотрел контракт, там какой-то пункт о дополнительных сборах, который мы не обсуждали. Я не хочу, чтобы это вылезло потом. Она сразу переключилась в рабочий режим, открыла папку, пробежалась глазами по строкам. — Я посмотрю этот пункт и свяжусь с местным представителем. Возможно, они включили его по умолчанию, но мы можем оспорить его, если он не был согласован. — Спасибо, — усталость отчетливо слышалась в голосе молодого человека. Она замерла на мгновение, всё ещё держа ручку над бумагой. — Ты всегда можешь положиться на меня. Это моя работа. Повисла пауза. Майкл молчал еще несколько секунд, будто хотел что-то добавить, а когда заговорил снова, голос его звучал просто, без прикрас, почти по-детски: — У вас... всё хорошо? Было неожиданно это услышать. Женщина ждала, что он скажет о контрактах, о туре, о сборах. Но он спросил о ней, проницательно уловив тихую грусть, которую она не могла игнорировать. Она сжала трубку, чувствуя, как внутри неё что-то теплеет. —Да, — не так уверенно, как хотелось бы, – а что, похоже на то, что все иначе? – Нет, ни в коем случае, – вкрадчиво заметил Джексон, – просто у вас голос грустный. Вдох и выдох. Который на мгновение застрял в горле, преградив адекватную ответную связку. Виктория буквально замерла в своем рабочем кресле как мраморная статуя. На том конце провода словно ее читали и видели как открытую книгу. — Много работы, много бумаг. Ты же знаешь, как это бывает. — Знаю, — ответил молодой человек с той усталостью, которую она слышала у него всегда после концертов. — Здесь тоже не всё гладко. Братья ссорятся, отец давит, а я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы я мог просто петь, не думая о том, что будет завтра. Виктория слушала его, и в его словах было столько боли, что она почти физически чувствовала её как иглами под кожей. — Тебе нужно отдыхать, — констатирует она уже с некой заботой, похожей на материнскую, зная, что если Джексона вовремя не остановить, будет снова засиживаться ночами. Как в студии, как за своими тетрадями с рисунками и текстами. — Ложись спать, Майкл. Вам всем нужно спать. Все вопросы по контрактам я улажу. Молодой человек тихо и тепло рассмеялся. — Я сплю, когда в Америке день, — парировал он с той мальчишеской искоркой, которую она знала так хорошо. — Так что если вы не ложитесь, я тоже не могу. Адвокат улыбнулась, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое, почти забытое и трепещущее. — Я лягу. И вы ложитесь. — Хорошо, — усмешка слышалась через провод, — Но только если вы обещаете, что завтра у вас всё будет хорошо, – со всей серьёзностью добавил Майкл. — Обещаю, — тихо, почти шепотом. — Тогда спокойной ночи, мисс Альбрехт. Заранее. — Спокойной ночи, Майкл. Телефон возвращается на прежнее место. Виктория ещё долго сидела, глядя на него, прокручивая, как его голос остаётся с ней, как его слова проникают в неё, согревая изнутри. Как он это делал? Остаток рабочего времени пролетел незаметно, но когда женщина замерла на пороге кабинета, чтобы пойти домой, в груди разлилась теплая патока, успокаивающая и даже умиротворяющая. Майкл уже вероятно спал. Или если нет, то сидит за новыми текстами и гонится за всеми звездами вдохновения на небе, взлетая как Питер Пэн благодаря волшебной пыльце Динь-Динь. Виктория мельком знала, что это его самая любимая сказка и как-то бережно и трепетно сохранила это на задворках памяти. Почему-то стоило подумать о нём, как уголок губ дрожал сам собой. «Кому ты нужна, кроме меня?» Эта мерзкая реплика, уродующая чернящими разводами ее душу, только нашедшую безоблачность, всплыла в памяти внезапно, когда она накидывала на себя плащ. Голос Стивена был таким же ясным, как в тот вечер, когда он сказал это в последний раз перед разводом. Она тогда не ответила. Не знала, что ответить, потому что в тот момент она действительно чувствовала себя никому не нужной, нервно снимая теснящее палец кольцо. Пустой и исчерпанной, с выщербленной на дне души серостью, за которой ничего не осталось. А могло ли быть иначе? Нечто теплое, живое, сокровенное? Она знала, что есть кто-то, кому она может быть нужна хотя бы как непосредственно профессионал своего дела, но насколько этого хватало для искреннего счастья? – Просто у вас голос грустный. – Я сплю, когда в Америке день. – Но только если вы обещаете, что завтра у вас всё будет хорошо. Цокнув каблуками, женщина открыла дверцу своей лакированной красавицы и повернула ключ зажигания. *** Города сменялись один за другим, мерцая яркими бликами за окном. Тур-автобус Джексонов мягко покачивался на ночной дороге, мимо пригородных европейских городков, совсем не похожих на их родные, американские. Где-то в темноте угадывались силуэты старых развалин, крепостей, тёмные поля, одинокие огоньки домов, которые казались такими далёкими и чужими, что на них можно было смотреть бесконечно, не находя в них ни тепла, ни смысла. Внутри автобуса было шумно из-за голосов братьев, смешиваемых с гулом двигателя и звуками гитары, которую Тито перебирал, напевая что-то себе под нос, кивая Марлону. Майкл, выросший с пятью братьями, уже знатно привык к шуму и возгласам вокруг себя, все равно находя себе уютное пространство для вдохновение. Только он, его любимый блокнот, трепетно хранящий все страницы его памяти, и тексты для будущих музыкальных свершений. Однако сейчас этот шум был где-то далеко, за стеной, за которой существовал только он и его мысли. Сидя у окна, молодой человек чувствовал холод стекла, но не отстранялся, позволяя этой прохладе смешиваться с усталостью, которая разлилась по телу, тягучая и почти сладкая. Строки пока не складывались, потому что мысли были заняты другим, тем, что ещё не было написано, но уже жило внутри, как невысказанный звук, рвущийся наружу. Голоса братьев звучали где-то далеко, как шум прибоя, и он слышал их, но не слушал, потому что внутри него была та особенная тишина, которая появлялась, когда остаёшься наедине с собой, даже если вокруг тебя люди. Он знал, что скоро напишет ей письмо, уже накидывал, как слова складываются в его голове, строка за строкой, как они рождаются сами собой, даже если рука ещё не прикоснулась к бумаге. За окном всё так же мелькали огни, и в них он видел её лицо, слышал её голос, её «Спокойной ночи, Майкл», и его дыхание становилось глубже, наполняясь тишиной и теплом. Он закрыл глаза, позволяя темноте обнять его, чувствуя, как внутри разливается что-то, чему не было названия, но что было важнее любых слов. Где-то рядом Марлон рассмеялся, голоса братьев звучали гулко, как далёкие раскаты. — Ты чего такой задумчивый, Майк? — спросил Джеки, пихнув его в плечо. — Опять сочиняешь что-то? Хиты столетия? — Думаю, — ответил Майкл, и голос его звучал ровно, почти рассеянно. — О чём? — усмехнулся Марлон, не отрываясь от карт. — О том, как мы опять будем скандалить с отцом, когда он скажет, что мы едем в тур по Северной Америке? — Джозеф уже все решил и так, — вставил Тито, откладывая гитару. — Мы едем в тур по Северной Америке после частных концертов в Европе. Он сказал, что это будет большой и грандиозный победный тур, типа Джексоны стали еще круче чем были! Боже... — Большой победный тур, — усмехнулся Марлон. — Это значит, что мы будем выступать, пока не упадём. А он будет стоять за кулисами и считать бабки. — Он всегда считает бабки, — легкая горечь проскользнула в словах Тито, – И ты между прочим, брат, его главная угроза со своими сольными инициативами и альбомами, – взгляд темных глаз переметнулся на младшего. — Я не хочу сидеть на его поводке как послушная кукла и ждать его позволения на все. Я уже не ребенок, – пальцы инстинктивно и нервозно сжали ручку крепче. — Ну да, старбой, — усмехнулся Марлон, не глядя на него, тасуя карты, — у тебя ж к тому же еще и свой адвокат теперь есть, совсем важный стал! Видел ее разок, ниче она такая у тебя. Майкл напрягся на секунду. Его пальцы, сжимавшие ручку, замерли, он не повернул головы, но его плечи стали жёстче, как будто он готовился к чему-то, чего не хотел показывать. Он знал, что Марлон просто подшучивает, но в этих словах, в этой лёгкой усмешке, была правда, которую он не хотел обсуждать с братьями. Он не хотел говорить о ней. И уж тем более чтобы кто-то касался её имени каким-то неправильным образом. — Она мой адвокат, — заключил Майкл как можно ровнее, почти безразлично, с той твёрдой линией, которую братья знали, – и она лучшая, кто представляет меня в лейбле. Марлон усмехнулся, ничего не сказал, только переглянулся с Джеки. Тито отложил гитару и посмотрел на брата. — Ну, если она лучшая, значит, ты в надёжных руках. Но все же ты знаешь Джозефа. Он нихрена не спрашивает, чего мы хотим или не хотим. Он просто говорит, и мы едем. Братья переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то, что Майкл не мог прочитать. Может быть, понимание, может быть, усталость, а может быть, то, что они никогда не говорили друг другу вслух. Спустя несколько дней, в Нью-Йорке, в переговорной CBS Records, было душно. За длинным столом сидели представители лейбла, Уолтер Йетникофф во главе, и Виктория в своём привычном кресле, чуть левее от президента. Они обсуждали продление контрактов с европейскими партнёрами, пункты договоров, условия лицензирования и различные юридические вопросы. Голоса коллег звучали ровно и деловито, и она слушала, кивала, вставляла короткие реплики, но мысли были где-то далеко. — Нам нужно закрыть вопросы по правам на трансляции до конца месяца, — сказал кто-то из отдела продакшна, перелистывая страницы. — Если мы не уложимся, это может затянуться до следующего квартала. — Я свяжусь с юристами в Европе на этой неделе, — ответила она, возвращаясь в реальность. — Мы должны уточнить детали по дополнительным сборам, которые могут возникнуть из-за местных законов. Наши исполнители сталкиваются с этим уже не первый раз. Йетникофф посмотрел на неё с любопытством, но ничего не сказал. Он знал Викторию еще с очень давних времен, когда она только стала работать в CBS, а он еще возглавлял юридический отдел прежде чем дослужиться до генерального директора. В их рабочих отношениях всегда витала та особая ровная теплота вместе со строгостью, похожей скорее на отцовскую и покровительскую. Он видел, как она росла в профессии, как становилась лучшей, как защищала своих артистов с той же яростью, с какой он когда-то защищал своих. Он знал её достаточно долго, чтобы понимать, когда она говорит о делах, а когда её мысли где-то далеко. Он не стал задавать вопросов, только кивнул и вернулся к переговорам. Встреча закончилась, и она вышла в коридор под гул телефонных трубок, голоса секретарей, шум офисной жизни, который всегда окружал её, но сейчас казался далёким и чужим. Она шла к своему кабинету, сжимая в руках папку с документами, и внутри неё уже поднималось то странное предчувствие, которое она не могла объяснить. Когда она вошла, секретарь подняла голову и протянула ей конверт: — Вам передали это, — сказала она, и в её голосе послышалась та особая интонация, которая появлялась, когда речь заходила о чем-то важном. — Сказали, что это требовалось передать лично вам в руки. Виктория взяла конверт, и внутри неё всё замерло. Белый, плотный, без каких-то явных опознавательных знаков, разве что адрес и индекс европейские. Кому-то что-то нужно из тех представительств? Но почему не через отдел? Почему лично? Она быстро унесла его в кабинет и закрылась. Пальцы дрогнули, коснувшись бумаги. Конверт разорван, лист развёрнут, и его слова хлынули на неё неожиданной, внезапной лавиной. Тёплые, ровные, чуть косым почерком, выводящим эти строки. Что она совсем не ожидала, снова замерев на месте. «Уважаемая мисс Альбрехт, Я пишу это письмо из Кёльна. Прямо после концерта. Мы выступали сегодня, и зал был полон. Я смотрел в толпу, видел тысячи лиц, но среди них не было Вашего. И это было странно. Потому что в последнее время я привык видеть Вас даже там, где Вас нет. Не сочтите это странным, но это так! Помните тот вечер в Канзас-Сити? Я тогда стоял на сцене и чувствовал, как она дрожит от криков. А потом я вернулся в гостиницу, и мне захотелось просто сидеть в тишине. И я подумал о Вас. О том, как Вы сидели рядом со мной в студии и просто не ждали от меня ничего сверхъестественного, как все вокруг. Как даже мой собственный отец... Я просто хотел сказать... поблагодарить Вас за всё, что Вы делаете для моей карьеры. За то, как Вы защищаете мои интересы, когда я даже не знаю об этом. За то, как Вы находите время, чтобы разобраться в деталях, которые другие пропускают. За то, что Вы не просто подписываете бумаги, а действительно видите то, что стоит за ними. Я очень хочу вернуться домой в Штаты поскорее и возобновить нашу с вами работу. Надеюсь, Вы тоже этого хотите :) Спасибо, что Вы есть. - M.J.» Виктория перечитала письмо несколько раз прежде чем вернуться в реальность. Строки плыли перед глазами, оседая где-то под рёбрами, согревая то, что она так долго прятала. Дождь за окном продолжал идти, серый, монотонный, равнодушный, мигом потерявший всякое значение. Ведь в ее руках был самый настоящий источник света. Пальцы сжали лист, и она закрыла глаза, позволяя его словам остаться с ней, впитаться в тишину кабинета, стать частью этого дня. Сколько себя помнила Виктория, за годы ее практики ни один клиент не был ей благодарен насколько, даже когда она выигрывала суды и копошилась в каких-то сложностях. Только сухое «спасибо за проделанную работу» и крупная долларовая пачка. Она убрала письмо в ящик стола, рядом с копиями договоров, и на мгновение задержала руку на бумаге, чувствуя, как его присутствие остаётся с ней, даже когда она закрывает ящик. Город за окном все так же жил своей жизнью, оставляя наедине с мыслями, ее, неосязаемыми, личными, никому не доступными, хотя бы до следующего делового звонка. «Возвращайся домой, Майкл. Впереди у нас большая работа.» – шепнула она панорамному окну, отмечая едва различимые круги под глазами в отражении. До ее тридцатипятилетия оставалось каких-то два месяца, отчего тоскливые мысли приходили сами собой. Что нужно ей тоже больше отдыхать, дабы мелкие морщинки не портили ее естественную, зрелую красоту. Через пару недель машина Билла Брэя мягко остановилась у знакомого здания в центре Нью-Йорка, едва пробираясь сквозь толпы восторженных людей, скандирующих имя Майкла и возгласы неземной любви. Орали, махали плакатами, визжали, пока телохранитель в шляпе плавно заслонял собой юношу и вел его вперед. Виктория стояла у панорамного окна своего кабинета, глядя вниз на улицу, где уже начиналась нереальная суета и почему-то не позволила себе отвести взгляд. Ее клиент становился, без преувеличений, главной звездой на континенте с момента, как его второй сольный альбом увидел мир и тут же бил новые рекорды продаж и привлекал внимание абсолютно всех. Она точно знала, что на следующих музыкальных номинациях он возьмет все награды. А если и не все, то точно большинство из них. Женщина поднялась из-за стола, когда Майкл вошёл, и протянула руку для привычного рукопожатия. Джексон вместо этого взял её ладонь и мягко поднес ее к губам, подняв на Викторию глаза с той тёплой улыбкой, которая появлялась только в такие моменты. Замерла на мгновение, чувствуя, как тепло разливается по коже, как смущение поднимается к лицу, вероятно окрашивая его в багровый тон. Она не позволила ему задержаться, только улыбнулась краешком губ и отвела руку. — Рад видеть вас снова, Виктория, — поприветствовал ее Майкл с привычной лёгкостью, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя в безопасности. — Взаимно. Ты, наверное, устал после тура, — ровно сказала шатенка, хотя внутри всё ещё дрожало от его прикосновения. Виктория села за стол, а молодой человек напротив. Бумаги на столе лежали стопками, ручка застыла в пальцах, когда он заговорил. — Устал, — так глухо, как будто слова выходили из самой глубины груди. — Устал доказывать, что имею право быть тем, кем являюсь. Отец говорит, что я должен быть благодарен ему за то, что он сделал меня. Что без него я был бы никем. И этот предстоящий тур с братьями... Как мне ещё донести до него, что я не хочу этого? Рука, держащая ручку, опустилась на стол. Взгляд поднялся на него. — Вероятно, он просто хочет как лучше для тебя, — женщина прятала мягкий тон за профессиональной ровностью. Майкл замялся. Прошло еще некоторое время, как они обсуждали различные договора, моменты, связанные с его медийной деятельностью, авторскими правами, но в ушах словно стояла вата. Парень действительно был уставшим, в первую очередь морально, и почему-то он хотел верить в то, что рядом с мисс Альбрехт он просто может быть собой. Даже если это не казалось очевидным. Даже если она не давала повода так думать, но почему-то рядом с ней он мог ощущать себя расслабленно. Разговор снова обрел какие-то неформальные ноты, когда за окном уже плавно смеркалось. Речь снова зашла про их братский коллектив, который Майкл, тактичнее сказать, перерос, и было видно по его лицу, что это больная и беспокойная тема. — Какое-то время у меня была одна подруга в школе. Мы сидели за одной партой. Её звали Эмили, – порой Викторию поражала эта непосредственность в молодом человеке, но поток его мыслей прерывать никак не хотелось, – Она была белой, и она рисовала на полях, и я всегда пытался разглядеть её рисунки. Я никогда не говорил ей ничего. Я просто сидел рядом и чувствовал себя почти нормальным. Тишина повисла в кабинете, тёплая и густая. — Однажды я сказал отцу, что хочу пригласить её на день рождения. Он посмотрел на меня и сказал: «Ты не можешь приглашать девочек, Майкл. Тем более белых. Ты работаешь и ты - не такой как все, чтобы предаваться этим шалостям». Я так и не пригласил её. Она перевелась в другую школу через месяц. Я даже не попрощался... Теперь замялась уже Виктория, удивленно хлопая глазами. Чего только этот парень не натерпелся от своего тирана-отца. — Твой отец был неправ. Ты имеешь право быть обычным, чувствовать, иметь друзей, любить. Он не мог дать тебе этого, но сейчас ты можешь дать это себе сам. Джексон поднял на неё свои огромные черные омуты, в которых мелькнула та искра, которую она видела, когда он говорил о своей музыке. Та искра, которая появлялась, когда он верил в то, что говорил, и которая сейчас, казалось, разгоралась всё ярче, заполняя тишину. Доверие? Чувство безопасности? Виктория сцепила руки в замок, поспешив сменить тему и плавно прерывая поток ностальгических мыслей молодого человека. — Нам предстоит с тобой вот что, Майкл. На следующей неделе, на совещании, я всё же подниму этот вопрос с Уолтером. Нам нужно добиться ротации твоих клипов на MTV. — О! — встрепенулся Майкл, и в его голосе послышалось удивление, смешанное с надеждой, но в нём слышалась и та осторожность, появляющаяся у него, когда он боялся поверить в свой успех. — Но ведь... Я пытался... У них там типо... политика иная. — Я знаю, — тон женщины стал твёрже. Она поправила каштановые пряди, спадавшие на бок, что в приглушённом свете мелькнула мелкая сережка, — Я знаю, что у них политика. Но мы же не собираемся с этим мириться? Ты заслуживаешь того, чтобы твою музыку слышали, Майкл. И я сделаю всё, чтобы это произошло. Даже если мне придётся перевернуть весь этот город. Его взгляд зажегся звездами надежды и предвкушения чего-то невероятного. – Правда? За все время их работы Виктория все ещё удивлялась поведению этого парня. Когда-то он был очень, непозволительно самоуверен. А в иные моменты скромен так, словно его подменили. Сейчас, глядя на него, она видела ту самую уязвимость, которую он прятал за сценой и музыкой. — Спасибо, — трепещущим полушепотом, мягче, чем она слышала когда-либо. — Спасибо, что верите в меня. Майкл снова обворожительно улыбнулся, покачивая кудрявой головой, что женщина увидела в этой улыбке все звёзды, которые когда-либо зажигались в ночном небе. Он сам сиял звездочкой. Ясной и огромной.