Ты — Моя Молитва| My Prayer is You

      Когда Умин в первый раз слышит этот голос, он думает, что свихнулся. Это единственный адекватный вариант. Он сидит в пещере Десяти тысяч божеств, тело всё ещё до неприличия слабое, боль всё так же пульсирует в том месте, где глаза уже нет, всё его существо вибрирует от злости на всех этих небесных выродков. Они и вправду верят, что он унизится до того, чтобы занять место там, где его богу не рады? Они и вправду верят, что он будет молча смотреть на то, как они оставляют смертных на произвол судьбы, и просто вступит в их ряды?         Мысли приходят к нему быстро, отчаянно, они всё ещё приправлены болью — наверное, поэтому безумие и настигло его. Чем ещё это может быть, как не безумием?         — Умин, я сегодня видел поляну с самыми красивыми цветами. Они напомнили мне о тебе.          Слова его шокируют, конечно, потому что в этом месте он единственный, кто может говорить, но это — тот голос, что хватает его за горло и сжимает до тех пор, пока даже мёртвые уминовы лёгкие не содрогнутся от попытки вдохнуть. Этот голос… Он бы узнал его где угодно.         — Ваше Высочество?!         Ответа нет  — ну ещё бы, естественно, Его Высочество не может его услышать, он ведь не здесь, в конце концов. Это просто глюки. И всё тут. Просто минутная слабость его, Умина, воспалённого разума. Но даже зная это, Умину ничего не остаётся, кроме как непроизвольно раздумывать над каждым словом и интонацией. Наверное, он слишком высокого о себе мнения, раз воображает, что его бог будет смотреть на лужайки цветов и думать при этом о нём, да и этот его тон… В нём есть и новое, и старое: доброе, каким часто бывал Его Высочество до того, как мир показал ему свою жестокость; и тоскливое, чего он никогда прежде не слышал в голосе Его Высочества, ни на одной из их встреч; и даже если он знает, что это была лишь галлюцинация, а не реальность — всё равно Умин гадает, что могло заставить его звучать столь печально.         Когда Умин во второй раз слышит голос, он стоит во тьме и глубинах печи со стамеской в одной руке и молотком в другой, меч лежит наготове; он ждёт момента, когда сможет отбросить эти инструменты и заняться другой, кровавой работой, а затем…          — Звёзды сегодня прекрасны, Умин. Думаю, тебе бы понравилось.          Умин замирает, дико озираясь вокруг. Ничего не может с собой поделать, даже если знает, что это нереально, даже если знает, что его разум его и дурит — всё равно сердце до боли хочет ответить, рассказать своему богу что угодно, что могло бы прогнать тоску из его голоса, сидеть и слушать часами, как Его Высочество описывает звёзды. Пускай даже отсюда он не видит ни одной звезды — лишь тьму печи.          Когда Хуа Чэн в третий раз слышит этот голос, его секундного ступора хватает на то, чтобы никчёмный бог —двадцать шестой по счёту, если быть точным — смог задеть его руку.          Бог смеётся, губы изогнуты вверх в выражении, ясно говорящем о том, что он всегда знал, что в конце концов окажется сильнее.         — Что, выдыхаешься, призрак? Надо было раньше думать! В отличие от бога войны, вроде меня, у тебя никогда не будет тех, кто тебе молится!          Пока Хуа Чэн перемалывал грудную клетку этого идиота, он думал о том голосе и о том, как он до него доходит. Раньше он объяснял это шаткостью своего разума, но теперь… Нет, его разум чист от всего, кроме ярости и жажды крови, это не могут быть галлюцинации, тогда что же? Раздражает тот факт, что именно слова этого идиота и дали ему подсказку. «…тех, кто тебе молится».         Молится.          Сама эта концепция настолько абсурдна, что переворачивает всё его представления о мире с ног на голову. Его бог — и молится ему? Сама мысль об этом — неправильна, не то слово, и всё же…         Он — бог.          Он, может, и отказался от того, чтобы стать одним из небесных тугодумов, кинулся обратно без промедления, стоило лишь найти край, с которого можно было прыгнуть, и всё же… бог есть бог. Божественность дарована не небесными кретинами, а самой вселенной, и это — явно не та вещь, которую эта самая вселенная забрала бы назад.          Есть только два способа разлучить бога с его божественной природой: убить его, что в случае Хуа Чэна невозможно, он ведь и так мёртв, или уничтожить все его храмы и всех последователей, а если учесть, что абсолютно каждый из этих небесных идиотов проецирует их сражения во сны своих верующих, совсем скоро у него не будет недостатка в последователях.          Итак, Хуа Чэн — бог, а бог слышит молитвы.          Логично, это имеет смысл.         Логично, это не имеет никакого смысла.         А если уж это не галлюцинация, выходит, и правда Его Высочество говорит с ним, разговаривает наполовину в качестве молитвы, наполовину в качестве разговора, а как такое может быть реально? Как Умин он был рядом с Его Высочеством самое большее — три дня. Как может Его Высочество взаправду разговаривать с ним, так по-простому, по-свойски, и так тоскливо, как будто бы… как будто бы желал, чтоб Хуа Чэн по-настоящему был рядом с ним.          Пара следующих десятилетий у Хуа Чэна уходит на то, чтобы по-настоящему поверить в происходящее, но чем больше молитв от верующих он слышит, тем меньше он может отрицать то, что и правда слышал Его Высочество. Они по сути-то и не совсем молитвы, не в полной мере. Он бы не вынес, будь это так, но они близки к тому, чтобы таковыми их считать, близки к тому, чтобы позволить ему слышать, как его бог говорит с ним о цветочной поляне, что он нашёл, или о занимательном дереве, или о расцветке крыла прекрасной птицы.          Его Высочество — совсем один, вскоре осознаёт Хуа Чэн — один, голодный и уставший. Се Лянь не делится слишком многими подробностями своей жизни, когда говорит с Умином, но усталость в его голосе говорит сама за себя, как и то, сколько раз он делился тем, как добрый крестьянин пустил его переночевать в своём сарае, или как щедрая старушка делилась с ним едой — значит, пища и кров были для него таким редким событием, о котором стоило рассказать.          Отчаявшийся и измученный, Хуа Чэн посылает ему молитву за молитвой, день за днём и всеми возможными способами, но в конце концов, в течение целого года ничто в высказываниях Его Высочества не намекает на то, что он когда-либо получал их; Князь Демонов вынужден признать, что ничто из того, что он может сделать, не поможет избавиться от этих проклятых канг. Самой этой мысли достаточно, чтобы он начал желать подняться прям до небес и размазать Цзюнь У об пол его дворца столько раз, сколько понадобится, чтобы из него выпал ключ или способ снять их.          Конечно, он не станет этого делать, как бы его ни раздражала эта ситуация, а война с небесами Его Высочеству никак не поможет. Вместо этого Хуа Чэн посвящает всего себя слушанию, размышлению о каждом слове Се Ляня, каждой частичке описания, объяснения — всего, что может дать хотя бы какой-то намёк на его местонахождение. К сожалению, они были расплывчаты, слишком уж расплывчаты, и всё, что он может делать — отчаянно слушать об одиночестве своего бога — до того дня, когда молитвы прекратились.          Сперва Хуа Чэн паникует. Прошло слишком много времени с тех пор, когда он в последний раз слышал голос своего бога. Может, произошло что-то. Может… Но нет, Се Ляня нельзя убить. С горечью Хуа Чэн вспоминает, что знает об этом как никто другой. Нет, Се Лянь не мёртв, а если уж он не мёртв, возможно, молчание — хороший знак. Если Се Лянь разговаривал с Умином лишь в моменты одиночества — может, теперь он не один, может, теперь он не голодный и не бездомный. Это скорее отчаянная надежда, ибо как же Хуа Чэн хочет, чтобы это оказалось правдой, ведь,  когда дни без молитв перетекают в месяцы, а затем годы, Князь Демонов всё больше и больше уверяется в том, что так оно и есть.          — Умин, что бы ты подумал обо мне, если бы увидел сейчас? — Хуа Чэн замирает посреди Дома Блаженства, шок от возвращения этого голоса после пяти лет молчания перекрывает только шок от того, насколько этот голос изменился. Исчезла мягкая тоска, исчезло с концами и то тепло, что жило в нём. Его Высочество звучит надломленно, нет, Его Высочество звучит сломленно. Больно, и болезненно, и слабо, как будто от голода, или потери крови, или от чего-то того, что протекает сквозь сознание. — Пожалел бы ты меня? Или сказал бы, что я получил ровно то, что заслужил?         Слабый болезненный смешок следует за этими словами, и Хуа Чэн покачивается на месте, вмиг преодолевая ступор от боли своего бога. Он обязан найти его. Обязан. Где он!? Что произошло!? Где он был последние пять лет!? Что случилось за это время!? Что сделало его таким сломленным, таким…         — Ты, быть может, подумал бы, что я был идиотом, что стоило бы усвоить урок ещё столетия назад. Я лишь надеюсь, что этого было достаточно. Возможно, на этот раз я действительно защитил народ Сяньлэ…          Сяньлэ — это имя шоком проносится сквозь Хуа Чэна, а затем — игральные кости в руках, и он идёт, потому что наконец знает место.          Прошли уже столетия с тех пор, как его нога ступала на землю Сяньлэ, Юнъаня, но виды столицы отдают ностальгией с отчаянной яростью. Где Его Высочество? Он всё ещё здесь, в Юнъане? Или уже ушёл? Как далеко он мог успеть уйти? В отчаянии Хуа Чэн посылает каждую бабочку, что у него есть, прочесать всю страну, пока сам искал вживую, однако не так важно, сколько он ищет — не находит ничего.         Проходят дни, Хуа Чэн днём и ночью обыскивает королевство, и всё, что он слышит — голос Его Высочества — теперь гораздо чаще, чем раньше, но не это беспокоит Хуа Чэна больше всего, а перемены в нём. Раньше, даже если ему было неприятно это слышать, он хотя бы распознавал в голосе Се Ляня иронические нотки. Теперь же... слова его бога приобрели мутно-мечтательный оттенок, которого Хуа Чэн раньше у него не слышал, как будто разум Се Ляня слегка помутился от боли, лихорадки или ещё какого недуга, как будто он верит, что Умин действительно здесь.         — Умин… Где ты? Я тебя не вижу…         — Умин, что ты обо всём этом думаешь? А обо мне?         — Теперь-то ты жалеешь, что превозносил меня, да, Умин?         — Умин… Умин, мне так жаль. Знаю, что уже слишком поздно. Я так много тебе не успел сказать. Целых пять лет… Я ничего не говорил тебе о Цяньцю. У него доброе сердце, знаешь ли. Я всегда им гордился. Надеюсь, я не сломал его так же, как остальных до него… как сломал тебя.         Хуа Чэн, находящийся в гуще столицы Юнъаня, замирает при этих словах, затем, заталкивая поглубже боль, что они причиняют, и нежеланные возражения, которые рвутся с его губ, он разворачивается и хватает ближайшего прохожего.         — Цяньцю это кто? — спрашивает он. Да он вообще и не ожидает ответа, но это хотя бы первый раз, когда он узнаёт конкретное имя, от которого можно отталкиваться, и он не собирается терять эту возможность, нет, он остановит каждого человека в Юнъане, выследит каждого мальчика или мужчину, зовущегося Цяньцю, во всём королевстве, и из каждого из них вытрясет ответы, пока не найдёт того, кого ищет.         По крайней мере, он ожидает, что будет так. А вот чего он не ожидает, так это того, что глаза человека, которого он схватил, вылупятся на него не в страхе, а в ярости.         — Ты смеешь произносить имя Его Высочества столь фамильярно?         — Его Высочества!? — глаза Хуа Чэна сужаются, и он понимает, что человек имеет в виду. — Ваш император это… — мгновение нужно ему, чтобы вспомнить династию этой страны, — Лан Цяньцю!?         — Ну конечно! Как смеешь ты думать иначе!?         Человек пытается ударить его в челюсть. Хуа Чэн отталкивает его к ближайшей стене и мчит по улице, ведущей ко дворцу. Никакое это не совпадение. Тот «Цяньцю», которого Хуа Чэну нужно расколоть, должно быть, император Юнъаня.         Стоило Князю Демонов сделать всего пару шагов, как его вновь настигает голос, надломленный до крайности, как будто Се Лянь смеётся над собой, как будто плачет.         — Я не говорил тебе о Цяньцю — весьма в моём стиле. Я всегда был в плох в том, чтобы говорить с тобой, да что уж там, я никогда не говорил тебе того, что было важно.         — Никогда не говорил, что благодарен тебе за то, что ты был со мной.         — Никогда не говорил, что мне нравилось твоё общество, но не хотел показывать это, ведь боялся, что и ты тоже оставишь меня.         — Никогда не говорил, как красив был тот цветок.         — Никогда не говорил, что люблю тебя.         На этот раз Хуа Чэн не просто вздрагивает — он пошатывается и врезается в стену ближайшего магазинчика, голова кружится, сердце колотится. И неважно, что он мёртв. И неважно, что его сердце уже двести лет как не бьётся. Прямо сейчас — оно колотится. Колотится, ведь…         «Никогда не говорил, что люблю тебя»         Это… это невозможно… Не может быть, чтоб это… Он уже давно принял, пусть и со временем, то, что Его Высочество все эти годы вспоминал о нём с нежностью, хранил в своём сердце, что был ему достаточно дорог и свеж в памяти, чтоб с ним можно было поговорить тогда, когда больше не с кем, но чтоб настолько…         «Люблю тебя»         Отдалённо Хуа Чэн слышит, как прохожие спрашивают, в порядке ли он, кто-то интересуется тем, что происходит. Он отмахивается от них, как от чего-то несущественного, самого что ни на есть несущественного, особенно тогда, когда ткань мироздания расходится под его ногами, особенно тогда, когда Его Высочество сам сказал… сам сказал…         «Никогда не говорил, что люблю тебя»         Хуа Чэн потратил два с половиной столетия на то, чтобы стать тем, кто однажды станет достоин любви своего бога, так что услышать такое сейчас, такое непосредственное, да и адресованное не тому, кто он сейчас, а жалкому, бесполезному солдату-призраку, каким он однажды был… Это…         Хуа Чэн слышит прерывистый вздох, а затем — слова, тихие и дрожащие:         — Мне так жаль, Умин, так жаль. Ты всегда заслуживал кого-то получше, чем я…         Слова эти вырывают Хуа Чэна из ступора, и вот он уже вновь движется вперёд, бесцеремонно продвигаясь сквозь толпу зевак, устремляется ко дворцу; ярость и боль сливаются внутри него в одну мысль. Позже. Он сможет подумать о словах Его Высочества позже. А прямо сейчас — его богу больно, его бог страдает, и ничто не может быть важнее.         Когда Хуа Чэн достигает ступеней дворца, стража пытается остановить его. Когда он швыряет их к ближайшей дворцовой стене, подтягивается ещё больше стражников, держащих мечи и копья наготове. Хуа Чэн прорезает себе путь сквозь них с яростью, подпитываемой голосом, слышимым сейчас очень тихо — как шёпот на ушко. И неважно ему, как сильно он их ранит, неважно, сколько ещё их будет: он — Князь Демонов, они — простые смертные, и им надо было думать, прежде чем вставать на его пути.          — Ты! Что ты творишь!? — Хуа Чэн уже успел войти в ворота и подняться на верхние уровни дворца, когда пред ним предстаёт юноша лет семнадцати-восемнадцати, волосы его тёмные, глаза горящие, на голове венец, а в руке — меч.         — Лан Цяньцю?          Глаза юнца сужаются, а рука крепче сжимает рукоять меча.         — Ты кто такой?! Зачем напал на мою стражу?!         — Что ты с ним сделал?! — гнев Хуа Чэна подобен рычанию, что способно устрашить сами небеса, а рука сжимается вокруг рукояти Эмина.         — Сделал с кем?! — спрашивает Лан Цяньцю, и тело его инстинктивно напрягается, будто какой-то животный инстинкт внутри него подсказывает, что Хуа Чэн — на вершине пищевой цепи.          Князь Демонов уже собирается ответить, но затем осекается. Его Высочество ни за что не раскрыл бы себя тут, Хуа Чэн слишком хорошо его знает, чтобы понимать, что другого и быть не могло. Очевидно, он находился здесь под вымышленным именем, и потому упоминание его настоящей личности могло бы уничтожить на корню все его планы.          — Ну? — вновь спрашивает Лан Цяньцю, — Если есть что сказать, говори, ибо я не стану терпеть то, что ты нападаешь на мою стражу и врываешься во дворец!           Спесь этого щенка раздражает, и раздражение это смешивается с болью, пылающей внутри него, с воспоминаниями обо всех страданиях, которые причинил Се Ляню неблагодарный предок этого мальчишки-короля.          — Тогда останови меня, раз так уверен, что сможешь, — Хуа Чэн бросается усмешкой в королевского выродка, и тот, конечно же, ведётся, ринувшись на Князя Демонов с самонадеянностью того, кого ни разу не побеждали в бою. Хуа Чэн с лёгкостью блокирует атаку, и всё могло закончиться прямо здесь и сейчас, он мог бы спустить Эмина, чтобы тот прошёлся по всей длине меча мальчишки-короля и отсёк руку — мог бы, но не стал. Вместо этого он разменивается с Лан Цяньцю ещё парой ударов, используя это время, чтобы подумать, как бы ещё спросить о Его Высочестве так, чтоб было понятно, несмотря на то, что тот скрывал своё лицо и имя. Впрочем, спустя ещё пару атак Хуа Чэн концентрирует всё своё внимание на гадёныше. Конечно, у Лан Цяньцю нет и шанса на победу, каким бы тренированным он ни был, Хуа Чэн — Непревзойдённый Князь Демонов, Лан Цяньцю — лишь смертный; нет, этот стиль боя привлекает внимание Хуа Чэна, знакомая грация в том, как он держит меч, в том, как легко он переставляет ноги, будто в танце. У него перед глазами пробегает другая фигура, что движется подобным образом, фигура, которую он видел где-то в вышине, одетая в церемониальные одежды, стоящая среди рукоплещущей толпы.          — Где тот, кто учил тебя бою?         Лан Цяньцю застывает, а глаза его пышут злостью.         — Так ты с ним!? С тем чудовищем!?         Хуа Чэн прищуривается, и в следующий раз, когда клинки сходятся, Эмин раскалывает другой меч на куски, силой удара Лан Цяньцю отбрасывает назад, и он врезается в ближайшую колонну.          — Ваше Высочество!          Ещё один юнец спешит к ним, одетый в штатское, должно быть, камердинер, в отличие от гвардии Лан Цяньцю, он хотя бы достаточно смел, чтобы подбежать к поверженному королю, и паника безошибочно читается в его глазах.          — Нет! Прочь! — Лан Цяньцю предпринимает попытку подняться, а Хуа Чэн хватает камердинера за горло и поднимает над землёй. Юнец отчаянно сопротивляется, пинается и цепляется за руку Князя Демонов, на что Хуа Чэн едва ли обращает внимание — просто поворачивает голову и смотрит холодно вниз, на Лан Цяньцю.         — Если не хочешь, чтоб я сломал ему шею, говори, где твой учитель.         — Я его похоронил! — Лан Цяньцю выплевывает эти слова, и камердинер издаёт ужасный сдавленный звук, когда пальцы Хуа Чэна сжимаются на его горле. Что-то в этом полном боли звуке возвращает Лан Цяньцю контроль над собой, глаза его расширяются, лицо становится бледным, когда он поднимает руки. — Погоди! Не трогай его!       Хуа Чэн стискивает зубы. Ему требуется вся его выдержка, чтобы /не/ сломать шею служке и Лан Цяньцю заодно. Через стиснутые зубы он шипит:       — Тогда говори, что ты сделал и где я могу найти его!       — Он… он на кургане, ниже по восточному тракту, под мёртвым деревом на месте старого поля битвы! Но ты там ничего на найдёшь! Он уже мёртв! Я сам запечатал его гроб! Даже мстительному призраку не выбраться оттуда!        Единственный глаз Хуа Чэна горит яростью, и на какой-то момент он позволяет свой злой ауре подняться, окружить Лан Цяньцю, чтобы он задыхался от этой злобы.        — Может, ему и не выбраться, но мстительный призрак справится.        Глаза Лан Цяньцю расширяются от ужаса и, да, — страха. Хуа Чэн позволяет себе насладиться этим всего мгновение, затем швыряет задыхающегося камердинера в Лан Цяньцю и исчезает в вихре бабочек. Он хотел бы кокнуть сопляка, ну конечно, за то, что он сказал… за то, что сделал… Хуа Чэн едва обращает внимание на языки пламени, охватившие разрушенный храм и предсмертные крики. Если то, что сказал мальчишка — правда, тогда он не заслуживает лучшей участи, чем они, но как бы он ни желал ощутить кровь Лан Цяньцю на своих пальцах, Князь Демонов всё ещё слышит эхо слов Его Высочества.        «Я ничего не говорил тебе о Цяньцю. У него доброе сердце, знаешь ли. Я всегда им гордился» — неважно, по какой причине Его Высочество так ценит этого сопляка, но если есть хотя бы малая вероятность того, что его смерть заставит Се Ляня грустить, то Хуа Чэн отступит.         Пока что.       Недолго Хуа Чэн искал поле битвы. Ну ещё бы. Какая-то призрачная часть его всегда на уровне инстинкта будет знать, как найти его — место, где его земная жизнь угасла, где его кровь пропитала почву. Есть что-то ироничное в том, чтобы найти своего бога здесь, в месте, где он видел его в последний раз, но Хуа Чэн не отвлекается на эти мысли. Как бы он смог? Где-то здесь, во тьме, Се Лянь страдает — и больше ничто не имеет значения.         С молитвами Его Высочества, эхом отдающимися в его ушах, Хуа Чэн исступлённо ищет, пока не находит курган, что свежее соседних. Грязь разлетается во все стороны от того, с какой яростью он копает, и здесь, погружённый во тьму, стоит гроб. Первый же порыв Хуа Чэна — достать его и вскрыть, но он колеблется. Если Се Лянь здесь, дезориентированный и раненый, то последнее, чего он хочет, это пугать его своим демоническим обликом. Лучше знакомое лицо — того, к кому его бог обращается, того, кого бог уже встречал на поле боя, того, к кому его бог взывает…         Всего за мгновение он меняется: плечи становятся уже, тело — худощавее, что говорит о плохом питании в детстве. Маска холодит даже холодную кожу призрака, и есть что-то странное в том, как знакомо она ощущается даже спустя столько столетий, но опять же, Хуа Чэн не отвлекается на эти мысли. Как только его превращение завершается, он бросается к гробу, разбивая его свинцовую крышку, покрытую призрачной защитой, в ничто силой своего гнева, и там, внутри…          Одежды Се Ляня тёмные, но не настолько, чтобы скрыть кровь, сочащуюся изнутри. На лице маска, но скрывает она глаза, а не поверхность вокруг рта, что слишком испачкана кровью. Он тощ, кожа неестественно сморщена от недостатка воды, волосы спутались вокруг. А ещё кол… Длинный, и тонкий, и ужасный кол, торчащий в груди. Источник всей этой крови. Прошла всего неделя с тех пор, как он был помещён сюда, и всё же сколько раз он уже умер от потери крови и отсутствия воды? Сколько он выстрадал? Хуа Чэн понимает, что разрывается напополам. Одна часть его, болезненно уязвлённая часть, хочет броситься к ногам своего бога и молить о прощении за то, что был так чертовски бесполезен и за то, что ему понадобилось так много времени, чтобы отыскать Се Ляня. Другая же часть — другая часть кричит о том, чтобы вернуться, ворваться в Юнъаньскую столицу, схватить Лан Цяньцю, притащить сюда, разрезать на мелкие кусочки и захоронить тут же живьём, чтобы он тоже распробовал, каково это.         — Кто… здесь, — голос Се Ляня надломленный и такой тихий, что Князь Демонов едва его слышит.         — Ваше Высочество… — голос Хуа Чэна дрожит, когда он наклоняется, чтобы взять исхудавшее тело Се Ляня на руки.         — Умин… — Се Лянь мягко выдыхает, его глаза с дрожью закрываются, — Ты вернулся за мной…         Руки Хуа Чэна судорожно сжимаются вокруг его бога, и он знает, что цепляется и ничего не может с собой поделать, ведь Се Ляню больно, ведь Се Лянь /здесь/, ведь Се Лянь /реален/, ведь цепляться за Се Ляня — единственный способ не разорвать Лан Цяньцю в клочья. Он горит от своих чувств: боль, ярость и любовь сливаются вместе и ощущаются как то, что может разрушить само мироздание, а он бы и разрушил, всё вместе — и ад, и небо, их всех, если бы это понадобилось, чтоб защитить человека, который лежит без сознания на его руках.          — Ваше Высочество, за Вами я всегда вернусь.     

***

      Се Лянь просыпается, спиной ощущая мягкость — что-то не так. Как его спина может ощущать мягкость? В гробу нет ничего мягкого. Он всё ещё во сне? Провалился в забытье настолько, что воспринимает твёрдую, несгибаемую древесину как нечто мягкое? Что ж, если так, то не ему жаловаться. Ещё ненадолго — нельзя сказать точно, насколько, — Се Лянь просто лежит вот так, с закрытыми глазами, смакуя остатки снов. Это были приятные сны, наконец-то, далёкие и путанные, но каким-то образом приносящие покой и порядок в разум, что уже начал проваливаться в агонию безумия. Они и сейчас проносятся в его памяти: вот рука, держащая пиалу с чаем возле его губ, вот мягкие пальцы, распутывающие узлы его волос, вот ткань, смоченная тёплой водой, мягко проходится по его лицу, рукам. Нестерпимая боль от кола исчезала из его груди, а за ней последовало несообразное прикосновение маленьких крылышек и ещё более маленьких лапок к его коже, словно по нему пробегали дюжины бабочек. До чего же глупые мысли, не имеющие смысла, но ведь и сны редко смысл имеют; в конце концов, если и имели бы, то в них не было бы этого юноши в чёрных одеждах и маске, что склонялся над ним, что нёс его, говорил так мягко, голосом, наполненным участием, которого Се Лянь никогда не заслуживал.         Умин…         Он бы никогда не смог отпустить призрака, своего последнего верующего, сама душа которого была уничтожена благодаря Се Ляню, его глупости и жестокости. И раз уж он пролежит здесь, запертый с тьмой и болью вдовесок, раз уж бесконечный цикл боли и смерти займёт неизвестно сколько лет, или декад, или веков — смотря за какое время гроб сломается настолько, чтобы он смог выбраться, — тогда мечтать о мягкой постели, о тёплом голосе Умина — приятнейший из способов провести это время, даже если после этого реальность, в которой призрак мёртв, ударит не в пример больнее.         — Умин… — во тьму шепчет Се Лянь желанное имя, которое и именем-то не является.         — Я здесь.          В момент, когда чьи-то холодные пальцы касаются его собственных, Се Лянь резко открывает глаза, всё его тело напрягается, и от шока перехватывает дыхание, ведь он /не/ в гробу.         Се Лянь лежит на постели. Свет в комнате приглушённый, чтобы не ранить глаза, не видевшие света дня, и всё же достаточно яркий, чтобы отметить красную драпировку кровати и общую обстановку богатства в комнате. Выглядит она вполне как дворцовая, и всё же едва у него хватает времени рассмотреть её, ведь через мгновение глаза его выхватывают фигуру, сидящую возле кровати.         Одежды его и глаза — чёрные, кожа — белая, как у призрака, а лицо… лицо скрыто маской.         Се Лянь резко выпрямляется, а затем пошатывается — слишком быстро для его истощённого тела.          Момент — и руки призрака уже здесь, поддерживают его, и Се Лянь… Се Лянь чувствует их, вправду чувствуетих касание к рукам и спине, их лёгкую прохладу — даже сквозь одежды — такое реальное, такое реальное.         Но это не… это не… невозможно. Ничто из этого невозможно. Он был похоронен заживо и замертво, тонул во тьме, в крови, в смерти, умирал снова и снова, и знал, что так будет, знал что затеряется и утонет — это та цена, которую он платит за то, что прервал их род, род своего отца. Он знал… А теперь…         — …Умин? — голос Се Ляня ломается на слове, от шока, — понимает он, — а не от сухости в горле, ведь там не сухо, его тело не требует воды, он её хочет, да, но это обычная жажда, а не та, что пожирала его, пока он не упал во тьму очередной непрощающей смерти. Разве может это быть по-настоящему? Все его маленькие сны? Эти вспышки, что он принимал за галлюцинации? Чай на губах, тёплая ткань на лице…         — Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Теперь Вы в безопасности.         В безопасности? Теперь в безопасности? Разве может это вообще быть по-настоящему??          — Умин… — шепчет Се Лянь, голос его ещё дрожит, но сейчас это эмоции глубже шока, достаточно глубокие, чтобы пошатнуть нечто в самой глубине его сердца, и даже несмотря на то, что он чувствует руки призрака рядом, он всё равно тянется, всё равно проверяет своими собственными руками, что это настоящее, но такое невозможное чудо и вправду происходит.          Се Лянь тянется, пока его дрожащие пальцы не останавливаются возле маски Умина, и его дыхание замирает, когда он чувствует холод дерева. Маска — настоящая. Этот момент — настоящий. Умин — …         — Я думал, ты мёртв, — шепчет Се Лянь и тут же осознаёт глупость своих слов, ведь Умин /вправду/ мёртв, и всегда был — всё то время, что Се Лянь его знал.          — Я вернулся, Ваше Высочество. За Вами я всегда вернусь.          От этих слов у Се Ляня перехватывает дыхание, и он чувствует внезапные слёзы, скопившиеся в уголках глаз. Быть может, всё, через что он прошёл не так давно, сделало его таким сентиментальным, или, может, простые слова — убеждённость в том, что кто-то за ним вернётся, хотя все прожитые годы и боль твердили ему, что он всегда будет один.          Когда руки Умина, что поддерживали его, начинают разжиматься, Се Лянь тянется  и бездумно хватает призрака за запястье. Тот мгновенно замирает от этого прикосновения, и глаза Се Ляня открываются шире от осознания того, что он только что сделал.         — Извини, — его хватка ослабевает, и он думает, что Умин сейчас же отстранится, но вместо этого он подаётся вперёд и, высвободившись из хватки, подносит руку к лицу бога и мягко утирает его слёзы большим пальцем.          — Вашему Высочеству не за что извиняться.          Се Лянь замирает на вдохе, сердце будто замёрзло в груди, всё его тело — статуя перед нежностью касаний Умина. Так нежно, так заботливо… Се Лянь давно от такого отвык, давно не мог такого представить, тем более с Умином…         — Как ты нашёл меня? — спрашивает Се Лянь шёпотом, он одновременно и хочет, и не хочет знать, ведь по-настоящему он хотел спросить: «зачем ты нашёл меня?», «с чего бы тебе хотеть найти меня?».         — Я слышал Вас. — есть что-то робкое в том, как Умин это произносит, будто этого стоит стыдиться, и Се Лянь не понимает этого, как, впрочем, не понимает и ответа.         — Слышал?         — Вы разговаривали со мной. Было бы невежливо с моей стороны не слушать. — в этом ответе слышатся нотки поддразнивания, и Се Ляня это озадачивает, ибо Умин, которого он знал, был более застенчивым, молчаливым, говорил всегда прямо и по делу и, конечно, в его словах не нашлось бы места для насмешек. Перемены удивляют, и всё же ему это нравится. Такое чувство, будто за прошедшие годы Умин вырос и стал более самостоятельным, а может, он всегда таким был, просто во тьме прошедших дней это осталось незамеченным.          Се Лянь так увлёкся изменениями манеры речи, что ему понадобилась ещё пара мгновений, чтобы осознать сказанное, и когда осознаёт, краска приливает к его щекам. Умин его слышал? Все его глупые мысли, всё это время? Весь тот бред? Умин и правда мог… но погодите…         —Как?          — Я знаю, что Ваше Высочество свои слова таковыми не считало, но, должно быть, Небо приняло их за молитвы. — робкие ноты вновь закрадываются в голос Умина. Се Лянь просто смотрит на него мгновение, пока осознаёт, и затем губы его складываются в улыбку.         — Ты вознёсся.          Он ожидает любой реакции, кроме пожатия плечами и тихой, мягкой насмешки.         — Ненадолго.         Теперь Се Лянь хмурится, глаза ищут на Умине любой след от проклятой канги.           — Тебя низвергли? — но нет, это не имеет смысла, если бы его изгнали, как он смог бы слышать молитвы?          — Я спрыгнул.          — Ты что?! — Се Лянь в удивлении подаётся вперёд. Головокружение снова одолевает его, и руки Умина уже снова тут, чтобы поддержать его. Сердце Се Ляня колотится от этого прикосновения, мысль о том, что теперь кто-то и впрямь держит его, мысль о том, что этот кто-то — Умин…         — С чего бы мне хотеть оставаться на небесах с этими отбросами, когда единственному богу, которого я желаю знать, там не рады?          На какой-то момент Се Лянь только и может, что смотреть на него, в шоке приоткрывая рот. Это сон. Это точно сон. Он всё ещё во тьме, в гробу. Это не может быть по-настоящему. Не может быть…         — … Ты отвернулся от небес ради меня? — шепчет Се Лянь слова, в которые сам не верит.          — Я никогда и не желал их, — мягко поправляет его Умин, и всё же есть в словах его какая-то напряжённость, будто они подразумевают что-то ещё — что-то, чего он /на самом деле/ желал…         Но это… Это только в голове Се Ляня, всего-навсего его глупые фантазии, которым он позволил прорасти и пустить корни сквозь века, вскормленные одиночеством и верой, что Умин мёртв и уже не может пострадать от действий Се Ляня.          … Но Умин не был мёртв, он слушал всё это, все его маленькие глупые измышления, его одинокие бормотания, и всё…         Кровь приливает к щекам Се Ляня, и он трясёт головой, неспособный более смотреть на призрака.         — Извини. — после сказанного что Умин мог о нём подумать? Насколько же некомфортно ему было это слушать? — Тебе не нужно быть таким добрым со мной.          — За что Ваше Высочество извиняется?          — За то, что я сказал… — Се Лянь сжимает и разжимает руки на коленях, неспособный вновь повторить те глупые слова. — Я не хотел тебя смущать.          Долгое мгновение призрак молчит, и Се Лянь наполовину надеется, что тот встанет и уйдёт — даже это будет лучше того, что он заслуживает, тем более от Умина, но он не уходит, и когда он наконец говорит, голос его звучит хрипло и тихо — так, как бог никогда ещё не слышал.          — Ничего из сказанного Вами меня не смутило.          Се Лянь резко поднимает на него голову, а сердце замирает. Машинально он ищет ответы на лице призрака, но, конечно, его маска так же неприступна, как и всегда. Всё, что Се Ляню остаётся — его слова, звук его голоса, а звучит он так, будто… сами слова звучат так, будто…          Но он не даст снова одурачить себя. Умин бы так о нём ни за что не подумал, уж точно не после такого отношения. Призрак просто добр к нему, и всё на этом.           — Тебе не нужно притворяться просто для того, чтобы пощадить мои чувства.        — Ваше Высочество, клянусь, Вы не найдёте никого искреннее меня. — опять эта хрипотца в голосе, опять этот странный тон, почти такой, как будто призрак старается не давать себе надежд.          — Но у тебя ведь есть любимый человек? — слова Се Ляня звучат больше как вопрос, чем утверждение.          До этого момента призрак не дышал, и всё же сейчас Се Лянь слышит, как дыхание остановилось у его горла.         — Ваше Высочество… — пауза, будто он борется с собой, а затем, голос, загрубевший от тоски, — это всегда были только Вы.          Теперь очередь Се Ляня задерживать дыхание. Сердце заходится в груди. Он не мог такого услышать. Ни за что. Это точно сон, очередная фантазия воспалённого разума, созданная, чтобы защитить его от того, что он всё ещё там, внизу, во тьме, лишённой воздуха, ибо не может быть, чтобы…          — Я?         Умин медленно кивает, всё тело до предела напряжено, будто в ожидании удара. Поначалу Се Лянь лишь смотрит на него пустым взглядом, его собственное озадаченное недоверие поднимается, заглушая все остальные мысли, но постепенно до него начинает доходить. «Он ждёт, что будет отвергнут. Даже теперь он думает, что я его отвергну».         Мысль эта так нелепа, так смешна, так невероятно невозможна, что Се Лянь не знает, смеяться ему или плакать.           — Умин, я… — начинает Се Лянь, затем останавливается, не в силах подобрать слова, способные выразить его чувства. Он прошёл через такое множество потрясений в столь короткое время: проснулся в постели, Умин жив, а теперь… он вновь поднимает руку, кончики пальцев проходятся по маске призрака, пока не натыкаются на завязки. — Можно?          Умин замирает от вопроса, но затем кивает, и Се Лянь тянет за шнурок, чтобы явить лицо: совершенно поразительное, с разными глазами — чёрным и красным — следящими за каждым движением взглядом, исполненным страхом и надеждой.          — Красивый, — слетает с губ Се Ляня слово, которое не вернёшь назад, и награда ему — расширенные от шока глаза, чудесно сияющие из самой глубины.          — Ваше Высочество…         Медленно, на этот раз прислушиваясь к возможностям своего тела, Се Лянь подаётся вперёд, пока его лоб не соприкасается с лбом Умина.         — Это и правда ты, и ты здесь, и… и всё это кажется сном. Должно быть, я сплю. Даже если ты и правда всё ещё где-то там, не может быть, чтобы ты пришёл за мной, чтобы нашёл меня, чтобы мог л-любить меня. Я так давно говорил с тобой, так давно скучал по тебе, так давно мечтал о тебе, мечтал о том, что бы сказал тебе, и о чём поведал бы — но и это тоже наверняка сон. После того, как я ужасно себя вёл с тобой, после того, каким ты меня видел, просто не может быть, чтоб мои чувства были взаимны. Просто не…         Голос Се Ляня переходит в судорожные всхлипывания. Давно ли он плачет?          Какое-то мгновение Умин лишь смотрит, зрачки его широки от шока, а затем рука, поддерживающая его затылок, мягко притягивает его ближе, и он чувствует — равно как и слышит — шёпот Умина прямо у его губ:          — Ваше Высочество, позвольте показать Вам, что это реальность.          И у Се Ляня нет возможности ответить — губы прижимаются к его губам, и Се Лянь теряется в мире нового чувства, погружается в него и тонет, и, к удивлению своему, осознаёт, что выныривать не желает. Губы призрака холодны, по сравнению с его собственными, и всё же их касание посылает тепло, пробегающее по всему его телу, по каждому нерву, внезапно зажжённому новыми ощущениями, и с шоком приходит осознание, что это — во много раз больше того, что его разум мог бы создать, что это…         — … это реальность. — Се Лянь выдыхает эти слова, когда они наконец отстраняются друг от друга. Сердце его скачет, дыхание — быстрое и поверхностное, а лицо — в огне.          — Реальность, — подтверждает Умин. В его голосе слышится усмешка, и всё же Се Лянь видит в его глазах такой же шок и тоску, как и у себя самого.          — Умин, я… — начинает Се Лянь, но одёргивает сам себя, — нет, я больше не могу звать тебя так. У тебя есть другое имя? Должно быть.         Уголки губ призрака изгибаются в полной надежд улыбке.         — Я третий сын в семье, так что все зовут меня Саньланом.          — Саньлан, — мягко вторит Се Лянь, язык его огибает слоги, и у него есть лишь мгновение, чтобы увидеть, как глаза Умина — Саньлана — становятся шире, прежде чем он вновь целует Се Ляня, а Се Лянь… неведомым образом плавится под поцелуем, и все страхи, боль и ненависть к себе прошедших нескольких дней вытекают из него от объятий того, кто знает, кем он является, и всё равно желает его; того, кто видел его в худшие дни, и всё равно заботится о нём, того, кого… того, кого Се Лянь любит, и того, кто — вот чудо — любит его.          На этот раз, когда они отстраняются, Се Лянь чувствует слёзы на щеках, и Саньлан их не утирает, не говорит ему не плакать — он лишь прижимает бога к себе, позволяет его голове найти покой на плече призрака в чёрных одеждах и выплакать всю боль, страх и одиночество, пока, наконец, не обмякнет от усталости у Саньлана на руках. Смутно он осознаёт, что ему нужно сесть нормально и собраться, но чувств и слёз слишком много для его ослабевшего тела, у него нет сил сделать хоть что-то, кроме как остаться в таком положении и постараться не закрывать глаз.          А Саньлан, похоже, отлично чувствует сигналы его тела, ведь буквально через пару мгновений руки призрака смещаются к его спине и плечам, поднимая его и нежно укладывая в постель.         — Вам стоит отдохнуть, Ваше Высочество. Вы ещё не оправились.          Как только руки отстраняются, Се Лянь находит в себе ещё немного сил, чтобы схватить Саньлана за запястье.          — Подожди…         Призрак немедленно замирает от его касания.         — Что-то не так?         — Утром ты всё ещё будешь здесь? — в голосе его проскальзывают нотки отчаянной неуверенности, и он слишком устал, чтобы попытаться скрыть её, и от этих слов выражение лица Саньлана смягчается.          — Я не оставлю тебя ни на мгновение. — он проворачивает свою руку в руке Се Ляня так, чтобы их ладони сцепились, и бог чувствует, как расслабляется в этом прикосновении — в заверении, что, когда он проснётся, он будет не во тьме, совершенно один — но здесь, в безопасности с Умином — его Саньланом — рядом.          Когда его глаза уже начинают слипаться, он спрашивает:         — Саньлан, когда я проснусь, ты расскажешь мне о себе? Я хочу знать, кем ты был при жизни, кем ты стал с тех пор, как мы расстались.          Се Лянь чувствует, как Саньлан слегка сжимает его руку, и несмотря на закрывающиеся глаза, слышит улыбку в голосе призрака:          — Любимый, как только ты поправишься, я расскажу всё, что ты желаешь знать.