Отражения в безветренном озере

Цзян Чэн проснулся от холода. Не от того промозглого, сырого холода, что поднимается от воды в Пристани Лотоса в сезон дождей. Этот холод был сухим, звенящим, пронизанным запахом горного снега. Он пробирался сквозь щели в деревянных ставнях, заставляя ёжиться даже под толстым одеялом. Сквозь мутную пелену полусна Цзян Чэн попытался нащупать Цзыдянь. Пальцы скользнули по пустому пальцу. Кольцо кто-то снял. Он резко распахнул глаза, и память нахлынула удушливой волной: рана, позор, чужие руки на его теле. Лань Сичэнь. Он сел слишком резко. Раненый бок прострелило тупой болью, но уже не той, от которой темнеет в глазах, а вполне терпимой, почти зажившей. Цзян Чэн замер, прислушиваясь к ощущениям. Тело было слабым, но чистым. Ни липкой испарины, ни лихорадочного жара. Только холод и пустота. Повязка на торсе была свежей. Кто-то менял её ночью, пока он спал. И этот кто-то умудрился сделать всё так тихо, что даже его, спящего вполглаза, привыкшего просыпаться от каждого шороха, не разбудил. Цзян Чэн сжал зубы и осмотрелся. Рядом с постелью, на низком столике, стоял поднос. Пиала с каким-то отваром, уже остывшим, и сложенный вчетверо лист бумаги. Он потянулся за запиской, стараясь не делать резких движений. Почерк был безупречным, летящим и одновременно строгим — под стать хозяину. «Глава Цзян. Ваше духовное оружие в ящике стола. Лекарство следует принимать трижды в день, до полного восстановления меридианов. Утренний отвар вы пропустили, новый принесут к полудню. Прошу вас оставаться в постели до моего прихода. Лань Сичэнь». — «Прошу вас», — передразнил Цзян Чэн вполголоса, скомкав записку в кулаке. — Как будто у меня есть выбор. Он откинул одеяло и, преодолевая головокружение, поднялся на ноги. В ящике стола действительно нашёлся Цзыдянь — кольцо лежало на бархатной подушечке, аккуратно, словно священная реликвия. Надев его на палец и ощутив знакомое тепло духовной связи, Цзян Чэн вздохнул чуть свободнее. Он должен улететь. Прямо сейчас. Пока не вернулся этот невозмутимый целитель с глазами, полными того самого непрошеного сочувствия, от которого хотелось то ли убить, то ли провалиться сквозь землю. Пока он снова не оказался в положении слабого, нуждающегося в опеке. Пока... Дверь отъехала в сторону без единого звука. Лань Сичэнь стоял на пороге, держа в руках деревянный поднос с исходящей паром пиалой. Лёгкий утренний туман клубился за его спиной, окутывая высокую фигуру белесой дымкой. Он был без верхнего церемониального халата — только два слоя белоснежного шёлка, перехваченных широким поясом. Волосы, обычно собранные в безупречную причёску, были стянуты в простой низкий хвост. Домашний, непривычно простой вид. Увидев Цзян Чэна на ногах, он замер. Взгляд его скользнул по босым ступням на холодном деревянном полу, по всклокоченным волосам, по руке, инстинктивно прижатой к раненому боку. — Вы встали, — произнёс он, и это не было вопросом. В его голосе не было удивления, только лёгкая, едва уловимая тень разочарования. Так смотрят на неразумного ребёнка, который вопреки запретам тянется к горячему чайнику. — Я улетаю, — отрезал Цзян Чэн, отводя взгляд. — Дела клана не ждут. — Дела клана подождут. Ваше тело — нет. Лань Сичэнь прошёл в комнату и опустил поднос на столик. Движения его были плавными, почти церемониальными, но в этой плавности чувствовалась та же несгибаемая воля, что и вчера, когда он прижимал его к постели. Он кивнул на пиалу: — Выпейте. Это укрепит ваши меридианы и поможет восстановить силы для обратного пути. Цзян Чэн колебался. Принять лекарство сейчас означало признать, что он всё ещё слаб, всё ещё нуждается в заботе. Отказаться — значило выказать мелочную, детскую гордость, которая сама по себе была унизительна. Он стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном. — Почему вы это делаете? — выпалил он, глядя не на Лань Сичэня, а куда-то в стену. — Вам что, больше всех надо? У вас своих проблем мало? Или вам нравится чувствовать себя благодетелем, спасителем всех убогих и сломленных? Я не ваш подопытный, Цзэу-цзюнь, и не ваш младший брат, чтобы вы меня на путь истинный наставляли. Я... — Глава Цзян. Всего два слова. Но они прозвучали так, что Цзян Чэн осёкся на полуслове. Что-то было в этом голосе — не гнев, не обида, но глубокая, надтреснутая боль, которую Лань Сичэнь, очевидно, больше не мог удерживать внутри. Цзян Чэн наконец повернул голову и посмотрел прямо на него. То, что он увидел, заставило его замереть. С лица Цзэу-цзюня исчезла привычная маска спокойной, отстранённой вежливости. На какой-то краткий, обнажённый миг перед ним стоял не Глава клана Лань, а просто человек. Уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами — следами бессонной ночи, проведённой у постели раненого гостя. — Вы правы, — сказал Лань Сичэнь, и его голос дрогнул. — Я не смог спасти того, кого считал другом. Не смог уберечь того, кого называл братом. Не смог даже разглядеть змею, которая годами вила гнездо у меня под боком. — Он замолчал, переводя дыхание. — Так позвольте мне спасти хотя бы вас. Не ради долга. Не ради политики. Просто... позвольте. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, наполненная недосказанным. Цзян Чэн смотрел в эти глаза, золотисто-карие, покрасневшие от усталости, и впервые видел там не укор, не жалость, не холодную вежливость. Он видел отражение собственной боли. Той самой, что заставляла его просыпаться по ночам в холодном поту, сжимая Цзыдянь, той самой, что отравляла каждую победу и каждое поражение. Он ничего не ответил. Просто взял пиалу и залпом выпил горький отвар. Поморщился, поставил пиалу обратно и, не глядя на Лань Сичэня, произнёс: — Я останусь. До завтра. Лань Сичэнь медленно выдохнул. Тень улыбки скользнула по его губам — не вежливая маска, а почти настоящая, полная облегчения. — Благодарю, глава Цзян. — Но не думайте, что я собираюсь валяться в постели, как беспомощный старик. Я в состоянии передвигаться. — Разумеется. Но позволите ли вы показать вам Облачные Глубины? Не как Главе клана на официальном визите, а просто... как гостю. — Он сделал крошечную паузу. — Здесь есть место, которое, думаю, вам понравится. Цзян Чэн вскинул бровь. — Что за место? — Холодный источник. Его воды ускоряют заживление ран. И там... тихо. Никто не потревожит. Снова эта пауза, повисшая в воздухе. Цзян Чэн чувствовал подвох, но гордость не позволяла отказаться. Он только что заявил, что в состоянии передвигаться. Отступать было некуда. — Ведите, — бросил он, накидывая на плечи свой тёмно-фиолетовый халат. Лань Сичэнь кивнул и направился к выходу. Цзян Чэн последовал за ним, стараясь не хромать и не показывать, как всё ещё ноет раненый бок. Утренний туман расступался перед ними, словно приглашая вглубь этого чуждого, пропахшего хвоей мира. Он не знал, что ждёт его впереди. Но что-то подсказывало: обратного пути уже нет.