Отражения в безветренном озере

Холодный источник прятался в самом сердце Облачных Глубин, укрытый от посторонних глаз стеной вековых сосен и замшелых валунов. Дорога к нему петляла между скал, то ныряя в густой подлесок, то взбираясь по вырубленным в камне ступеням. Цзян Чэн шёл молча, стиснув зубы и проклиная про себя и горный климат, и собственную гордость, и идущего впереди Лань Сичэня. Тот двигался бесшумно, словно призрак. Его белые одежды мелькали между стволами, то исчезая в тумане, то появляясь вновь. Он не оборачивался, не проверял, поспевает ли спутник, но при этом каким-то непостижимым образом подстраивал свой шаг под его неровный, сбивчивый ритм. Ни разу не ушёл вперёд настолько, чтобы Цзян Чэн потерял его из виду. Ни разу не замедлился настолько, чтобы это выглядело как снисхождение. Наконец деревья расступились, открывая взору небольшую долину. В центре её, окружённый гладкими, отполированными временем камнями, покоился источник. Вода в нём была неестественно прозрачной, отливающей бирюзой в лучах бледного горного солнца. От поверхности поднимался лёгкий парок, но воздух вокруг оставался прохладным. — Холодный источник, — пояснил Лань Сичэнь, останавливаясь у кромки воды. — Температура здесь не поднимается выше десяти градусов даже в самый жаркий день. Но духовная энергия, растворённая в воде, создаёт иллюзию тепла. Цзян Чэн хмыкнул, разглядывая источник с откровенным скепсисом. — Значит, я должен лезть в ледяную воду и делать вид, что мне тепло? Оригинальный метод лечения. — Метод проверен веками. Клан Лань использует этот источник для восстановления после ранений и тренировок. — Лань Сичэнь слегка повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Или глава Цзян боится холодной воды? Цзян Чэн вспыхнул. Разумом он понимал, что это простейшая провокация, детская уловка, на которую не следовало бы вестись. Но смотреть в это спокойное, невозмутимое лицо и признавать, что он действительно колеблется, было выше его сил. — Я из Юньмэна, — отчеканил он, сбрасывая верхний халат. — Мы выросли в воде. Ваш жалкий горный ручей меня не напугает. Он стянул сапоги, оставшись в одних тонких штанах и распущенной нижней рубахе. Утренний холод тут же пробрал до костей, заставляя кожу покрыться мурашками. Цзян Чэн шагнул к воде и, не давая себе времени на раздумья, вошёл в источник. Ощущение было... странным. В первый миг тело обожгло ледяными иглами, перехватило дыхание, сдавило грудь. Он едва не зашипел, но сдержался. А потом сквозь холод начало проступать тепло — не физическое, а какое-то иное, идущее изнутри, словно сама вода дышала духовной энергией, обволакивая раненый бок невидимым коконом. — Вот так, — тихо произнёс Лань Сичэнь, и его голос прозвучал совсем близко. Цзян Чэн резко обернулся. Цзэу-цзюнь тоже вошёл в воду — беззвучно, как и всё, что он делал, — и теперь стоял в нескольких шагах позади него. Его белые одежды намокли и прилипли к телу, обрисовывая широкие плечи и сильные руки. Он откинул мокрые пряди волос за спину и прикрыл глаза, подставляя лицо скупым солнечным лучам. — Посидите здесь хотя бы час, — сказал он, не открывая глаз. — Вода вытянет остатки гнилостной ци и ускорит заживление. Я оставлю вас, если пожелаете. Цзян Чэн колебался. Уйти было бы логично. Остаться в одиночестве, погрузиться в медитацию, восстановить силы и не тратить нервы на разговоры с тем, чьё присутствие странным образом одновременно раздражало и успокаивало. — Оставайтесь, — вырвалось у него раньше, чем он успел обдумать эти слова. Лань Сичэнь открыл глаза и посмотрел на него — внимательно, изучающе. — Хорошо. Они расположились на гладких камнях, наполовину погружённые в воду. Цзян Чэн сидел, откинувшись спиной на нагретый солнцем валун, и чувствовал, как напряжение медленно покидает мышцы. Боль в боку стихала, становясь едва различимой. Молчание между ними больше не было таким тяжёлым, как вчера. Оно наполнялось другими звуками: шелестом сосен, далёким криком горной птицы, тихим плеском воды. — Вы хорошо сражались в ту ночь, — вдруг произнёс Лань Сичэнь. Цзян Чэн повернул голову: — Вы о чём? — О Безночном Городе. О последней битве. Я видел вас там. Вы держали восточный фланг, прикрывая отступление раненых. Внутри у Цзян Чэна что-то дёрнулось. Безночный Город. Последнее, о чём ему хотелось бы говорить. Особенно сейчас. Особенно с ним. — Я просто делал свою работу, — сухо ответил он. — Нет, — Лань Сичэнь покачал головой. — Вы делали больше. Вы сражались так, словно не рассчитывали выжить. Цзян Чэн не ответил. Он смотрел в прозрачную воду, на то, как солнечные лучи рисуют на дне причудливые узоры, и думал о том, что Цзэу-цзюнь ошибается. Он не просто не рассчитывал выжить. Ему тогда было всё равно, выживет он или нет. В этом и заключалась его сила. И его проклятие. — Это была моя битва, — произнёс он наконец. — С тех пор, как погибли мои родители. С тех пор, как... — Он осёкся, не желая произносить имя Вэй Усяня вслух. — Я знаю, — тихо отозвался Лань Сичэнь. — Потеря близких. Гнев. Желание отомстить. Я знаю это чувство. Цзян Чэн горько усмехнулся: — Вы? Образец добродетели? Вы не способны на гнев. — Вы ошибаетесь. В голосе Лань Сичэня появилась та самая надтреснутая нота, которую Цзян Чэн уже слышал этим утром. Он повернулся и увидел, что Глава Лань больше не выглядит спокойным. Его руки, лежащие на коленях под водой, были сжаты в кулаки. Пальцы побелели от напряжения. — Я провёл три года в уединении после смерти... после всего. Не потому, что скорбел, хотя и скорбел тоже. А потому, что боялся. Боялся того, что сделаю, если выйду наружу слишком рано. Гнев, который я чувствовал... — он глубоко вздохнул, разжимая кулаки, — он был способен разрушить всё, что я строил всю жизнь. Веру в людей. Веру в добро. Веру в себя. Цзян Чэн молчал, потрясённый этим признанием. Перед ним сидел не ледяной аристократ, не безликий дипломат, а живой человек. Человек, который тоже злился. Который тоже был на грани. И от этого открытия внутри что-то дрогнуло. — И как вы справились? — спросил он хрипло, не в силах сдержать любопытство по отношению к жизни этого человека. Лань Сичэнь поднял голову и посмотрел прямо на него. В его взгляде читалась странная, горькая мудрость. — Я не справился. Я просто научился жить с этим. Направлять гнев в другое русло. — Он помолчал. — Искать тех, кому ещё можно помочь. Спасать то, что ещё можно спасти. Его взгляд на мгновение задержался на лице Цзян Чэна дольше, чем следовало. Скользнул по скуле, по шраму, по приоткрытым в немом удивлении губам. А потом отвёл глаза — так же поспешно, как человек, который случайно коснулся огня. — Простите. Я сказал лишнее. — Нет, — выдохнул Цзян Чэн. — То есть... это было не лишнее. Он сам не понимал, что говорит. Мысли путались. Холодная вода источника омывала его раны, а чужие признания омывали что-то другое — что-то, что он давно похоронил под слоем сарказма и гнева. — Я просто... я никогда не думал, что вы тоже... — Что я тоже человек? — Лань Сичэнь слабо улыбнулся. — Так думают многие. Их взгляды снова встретились. И в этот раз никто не отвёл глаз. — Значит, вы решили вмешаться? — спросил Цзян Чэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лань Сичэнь выдержал паузу. — Да, — ответил он наконец. — Решил. Одно слово. Всего одно. Но оно повисло в воздухе, как произнесённая клятва. Цзян Чэн почувствовал, как сердце пропустило удар. Он хотел возразить, съязвить, разрушить этот момент, пока он не зашёл слишком далеко. Но слова застряли в горле. Вместо этого он медленно, не отдавая себе отчёта, протянул руку и коснулся запястья Лань Сичэня. Там, где под тонкой, влажной тканью бился пульс — частый, неровный, совсем не соответствующий образу невозмутимого праведника. Лань Сичэнь замер. Его зрачки расширились. Он не отшатнулся и не отдёрнул руку, но весь словно окаменел, боясь спугнуть это прикосновение. — Ваш пульс частит, — заметил Цзян Чэн, и его губы дрогнули в ядовитой, но на удивление мягкой усмешке. — Вы уверены, что это вода холодная, а не что-то другое? — Я уверен, — выдохнул Лань Сичэнь, и его голос прозвучал так тихо, что шёпот сосен почти заглушил его, — что это не вода. Их пальцы переплелись под водой — медленно, неуверенно, словно спрашивая разрешения. Цзян Чэн не знал, кто начал первым. Может быть, они оба одновременно. Может быть, это вообще не имело значения. Они сидели так долго, не разрывая прикосновения. Холодная вода источника залечивала раны. А что-то другое — тёплое, нежданное, почти забытое — залечивало души. Когда они наконец вышли на берег и направились обратно к Резиденции, между ними уже не было прежней стены. Осталась лишь тонкая, полупрозрачная завеса — и оба знали, что она долго не продержится.