Утопия

"День подошёл к концу. Все меньше дней остаётся тебе до конца.

В театре Маски репетируют новую пантомиму."

Мор (Утопия)

Первое что он чувствует — тепло. Снова. Не изнутри, не жаром, но снаружи, вдоль всей спины. Гемини открывает глаза. Стена, доски, серый предутренний сумрак. И первое, что делает, не успев толком очнуться, — проверяет себя, привычно, как ощупывают тело после падения. Гула нет. Всю ночь не было. Голова ясная, лёгкая, не набитая ватой. Не саднит горло. Не ломит виски. Не выкручивает суставы той сухой, выматывающей болью, что стала за эти дни таким же фоном, как скрип корпуса. Ничего не болит. Он лежит и вслушивается в собственное тело с почти суеверным недоверием, ожидая подвоха, и подвоха нет. Только тяжесть вдоль спины. И эта тяжесть, соображает он вдруг, теперь имеет имя. Раньше тяжесть приходила во сне — давление воды, вес чёрной толщи, что-то, что держало его на дне и не давало распасться. Теперь она была чужим телом за спиной, чужой рукой, перекинутой через него поверх одеяла, чужим дыханием в затылок. Между ними нет и ладони, понимает он. Осторожно поворачивается — медленно, чтобы не потревожить. Клод спит. Глаза закрыты, лицо разглажено без привычной хмурой складки между бровями, отчего кажется ему ещё приятнее, чем обычно. Гемини смотрит на него и сам не замечает, как начинает считать его вдохи — раз, два, ровные, глубокие, — и на пятом понимает: дыхание слишком ровное. Так дышат, когда притворяются спящим. И ещё, совсем некстати, ловит себя на мысли, от которой делается смешно и неловко разом: с каких это пор он вообще способен спать так — спиной к кому-то, под чужой рукой, и не проснуться в холодном поту, и не сбросить эту руку, а пригреться. Когда он успел к этому привыкнуть? Он не может вспомнить, чтобы вообще привыкал, и отгоняет эту мысль. — Ты не спишь, — говорит Гемини. Клод не открывает глаз. — Сплю. — Врёшь. — Гемини, не задумываясь, протягивает руку и щиплет его за бок. — Спящие не дышат по нотам. Раз-два, раз-два. Бездарно сыграно, доктор. Актёр из Вас никудышный. Клод вздрагивает, морщится, наконец приоткрывает один глаз. — Это вообще-то моя кровать, — говорит он. — Моё одеяло. Имею право. — Ты лёг к больному. — Я просто грел. Это лечение. — Это так теперь называется? — Гемини приподнимает бровь. — Греть собой пациентов. Прижиматься к ним всю ночь под предлогом клятвы Гиппократа. Скажите, Вы точно — доктор? — Я скажу только, что метод действенный. — Клод смотрит на него — спокойно, близко, не отводя глаз. — Жар спал. Больной язвит с утра пораньше, значит, идёт на поправку. Что ещё нужно от лечения? — Чтобы лекарь не занимал половину чужой кровати. — Это моя кровать. Гемини хмыкает и не находит, что возразить. Они лежат и смотрят друг на друга, и никто не хочет вставать первым. За переборкой поскрипывает корпус. — Сколько сейчас? — спрашивает он, чтобы спросить хоть что-то. — Утро? День? Что-то меняется в лице Клода, легкая тень проходит, оседая в уголках губ и между бровями. — Раннее утро, — говорит он. И, помедлив: — Скоро соберутся. И по тому, как он это произносит — ровно, отведя взгляд, — Гемини понимает, что хорошее утро кончилось, не успев начаться. Клод садится на край койки, спускает ноги на пол, но не встаёт. Медлит, упёршись локтями в колени, глядя в стену. Гемини следит за его спиной. — Ты обещал, — говорит он. — Вчера. Сказал, что всё расскажешь. — Помню. — Клод не оборачивается. — Я не отказываюсь. — Тогда говори. Клод сидит ещё секунду, потом поворачивается. Протягивает открытую ладонь. — Дай свою руку, — говорит он. Гемини непонимающе смотрит. — Запястье, — поясняет Клод. — Дай мне взять тебя за запястье, пока говорю. — Иначе я не скажу ни слова. Он молча протягивает руку, и Клод обхватывает её — ровно, даже несколько скупо, но по руке все равно пробегает разряд, и Гемини отворачивается, чтобы не выдать смущения. — Собрания, — начинает Клод тихо. — Ты слышал, как мы называем имена. Это не сверка курса, тут ты прав. Я солгал. — Он говорит медленно, подбирая слова. — На любом борту первыми заводятся крысы. Так было всегда, с тех самых пор, как вообще появился этот корабль. И всегда находится тот, кто скажет: среди нас завёлся чужой. Тот, кому нельзя доверять. Кто желает нам всем дурного и прячется. — Он переводит дыхание. — Утром команда сходится, чтобы его найти. — И ты в это веришь? В крысу? — Нет. — Клод смотрит ему в глаза, и в этом «нет» нет ни тени сомнения. — Я знаю нашу команду. Нас четверо, не считая тебя, — и я за каждого ручаюсь. Минимакс, Мистраль, Чат, я. Все свои. Тут нет чужого. Мы ищем крысу, которой нет. Поверь мне. — Тогда зачем собираетесь? — Затем, что традицию не отменить. Раз заведено, будем сходиться и называть, пока не доплывем до берега. — Пальцы на запястье Гемини чуть сжимаются. — Но я не дам этому кончиться чьим-то... исключением. Каждый раз, когда они сводят к одному имени, я веду ко второму. К равенству. Двое за одного, двое за другого. А при равенстве, по тому же обычаю, не убирают никого. Гемини слушает, и в нём поднимается раздражение. Туман окончательно выветривается из головы. Он откидывается на подушку, переваривая услышанное, и его взгляд становится кристально ясным и пугающе спокойным. — Говори своими словами, — перебивает он. — Если паритета не будет — того, за кого большинство, что с ним делают? Клод медлит. — Его списывают с корабля. — Списывают. — Гемини усмехается, без веселья. — Ты имеешь в виду — убивают. Просто скажи. Вы там, наверху, решаете, кого убить. Вот что вы делаете на своих собраниях. Клод чуть напрягает челюсть. Пальцы на запястье не разжимаются, но пульс под ними, который лекарь так хотел контролировать, бьется ровно и жестко. — Да, — говорит Клод наконец. — Если дело доходит до конца — да. Поэтому я и не довожу. — А Мистраль? Вы называли его. Дважды. — Мистраля не за что исключать. — В голосе Клода слышится упрямость. — Он не крыса, не чужой. Он заболел. Его разум... Его разум подвёл его, понимаешь? Это не его вина. — Ты сам сказал мне его сторониться. — Гемини подаётся вперёд, опираясь на локти. — Не слушать. Зажимал мне уши. Если он безобиден, чего ты боялся? — Потому что это заразно. — Клод произносит это тихо, почти против воли. — Его разум уже на дне. И то, что у него в голове, тянет за собой других. Ты сам вчера едва не шагнул следом. — Клод. — Гемини садится прямее, не отнимая руку. Атмосфера в комнате ощутимо меняется. — Ты ведь сам понимаешь. Почему он ещё здесь? Из-за тебя? — Он ни в чём не виноват. — И что с того? — Гемини смотрит ему в лицо, не моргая. — Какая разница, виноват он или нет, если из-за него мы все пойдём ко дну? Ты лекарь. Когда нога чернеет — ты что делаешь? Жалеешь ногу? Или берёшь пилу, пока чернота не поднялась к сердцу? — Он чуть наклоняет голову. — Ты же сам сказал: его разум на дне. Назад его оттуда не достать. Значит, осталось одно. Клод молчит. Гемини выдыхает, и впервые за весь разговор в его голосе проступает что-то живое. — Мне он дорог, — говорит он тихо. — Мне будет его не хватать. По-настоящему. — Он замолкает на секунду. И тем же ровным голосом, без перехода, без тени противоречия: — И всё равно его надо убрать. Сегодня. Пока он не утянул ещё кого-нибудь. Назови его в открытую, не своди к равенству — и кончено. Я могу сделать это за тебя. Я пойду вместо тебя на собрание. Он произносит это и сам слышит, что сказал — убить того, кого ему искренне жаль, — и не отступает ни на слово. Клод долго молчит. — Ты не можешь пойти на собрание, — говорит он. — Ни вместо меня, ни вообще. Тебе туда больше нельзя. — Почему это? — Тебя там не ждут. — Клод подбирает слова осторожно, и за этой осторожностью — что-то, чего он не договаривает. — Ты вне этого. В каком-то смысле тебе повезло. Считай, что тебя это не касается. — Повезло, — повторяет Гемини. — Что меня вычеркнули из вашей резни. Странное везение. — Большее, чем ты думаешь. Он не объясняет, и Гемини не успевает спросить — да и не хочет. Его держит одно. — Тогда сделай ты. — Голос ровный, настойчивый. — Подними его имя. Не своди к равенству хотя бы раз. Пусть его назовут, и пусть всё кончится, пока он не утянул кого-то ещё. Ты сам сказал — его не вернуть. Так не тяни и прояви милосердие. Клод смотрит на него и слабо щурится. В этот самый момент из-под больного, из-под слабости, испарины, дрожащих рук, которого он трое суток отпаивал и грел собственным телом, на его глазах медленно проступал кто-то другой. Другой — но не чужой. Знакомый. Тот, кого Клод, оказывается, всё это время знал и под бинтами, и под жаром. Человек, который только что ровным голосом, не моргнув, предложил отправить на смерть того, кого любит, — и тут же расписал, как сделать это чище. Самый жестокий человек на этом корабле лежал сейчас перед ним, укрытый его, Клода, одеялом. И Клод не убирает руки. Он просто смотрит — и принимает, как принимают недостающую половину твоих собственных увечий. — Обещай мне, — говорит Гемини. — Что поднимешь его имя. Сегодня же. Клод не отвечает. Он встаёт. Лицо у него закрытое, вдоль скул ходят желваки, и кулаки сжаты так, что белеют костяшки. Он стоит секунду, глядя на Гемини сверху, и в нём идёт что-то тяжёлое, чего он не выпускает наружу. Потом, не сказав ни слова, идёт к двери. — Клод. Он не оборачивается. Берётся за ручку. — Ты обещаешь или нет? Клод открывает дверь, выходит в коридор. Дверь закрывается за ним — тихо. Гемини ждёт. Щелчка нет. Дверь открыта. Он не двигается. Взвешивает за и против. Хватит с него одного раза. К Мистралю он не подойдёт по своей воле больше никогда. Он остаётся сидеть на смятой койке. Тепло, которое нагрел собой Клод, ещё держится в одеяле, в простынях. Привычный запах оседает в нём и почему-то унимает дрожь лучше любого одеяла. И, сидя так в своих мыслях, он вдруг понимает. Вчера он сам едва не ушёл за Мистралем. А сегодня Клод поднялся туда сам. По своей воле. Гемини медленно опускает одеяло. Клод тоже может заразиться. Он подрывается с места. И медленно опускается обратно на койку. Убеждает себя быстро, трезво: наверху он не выстоит. Он будет только ещё одной петлей на чужой шее. Клод сильнее. Клод уже выстаивал. Лучшее, что Гемини может сделать, — не путаться под ногами. Доводы складываются ровно, один к одному, и почти убеждают. Почти, потому что под ними, и Гемини это чувствует, лежит то, на что он не хочет смотреть прямо: он не идёт ещё и потому, что идти значило бы признать, зачем он так рвётся. Так проще. Остаться. Назвать это расчётом. Он подтягивает к себе одеяло, в котором ещё держится чужое тепло, и остаётся сидеть перед открытой дверью, вслушиваясь в тишину наверху. Наконец в коридоре раздаются шаги — быстрые, торопливые. Гемини едва успевает выпрямиться, как дверь распахивается и сразу же закрывается на засов. Клод стоит у двери, запыхавшись, и Гемини смотрит на него, не в силах выговорить того, что сидело под рёбрами, — цел? не заразился? Между ними виснет вопрос, и Клод, кажется, его читает, потому что первым делом говорит: — Я в порядке. Всё прошло как всегда. Никого не тронули. Гемини медленно выдыхает. Только теперь замечает, что не дышал. — Мистраль? — спрашивает он, и сам не знает, чего хочет услышать. — Жив. — Клод отходит от двери, и в лице у него что-то совершенно новое: не усталость, не страх, а собранная, лихорадочная сосредоточенность. Он садится на табурет, подаётся вперёд. — Послушай. У меня есть мысль. Кажется, я понял, как его спасти. По-настоящему. Не оттягивать раз за разом, а вытащить. Гемини чувствует, как в нём сквозь облегчение снова поднимается досада. — Ты опять за своё. — Выслушай. Один раз. — В голосе Клода такая твёрдость, что Гемини против воли замолкает. — Если не убедишься, больше не заговорю об этом. Идёт? Гемини молчит, потом коротко кивает. — Мистраль не безумен, — начинает Клод быстро, горячо. — Он не сгнил, не пропал, он просто потерялся. Понимаешь разницу? Он ушёл в свои мечты и забыл дорогу обратно. А значит, можно вернуть его. Бросить ему якорь. Заземлить. Привязать к кораблю, пока он снова не вспомнит, что стоит на нём ногами. Гемини слушает. Готовится возразить, но что-то в словах Клода цепляет его против воли. Он вспоминает, как сидел вчера на палубе, на смотанном кольце каната, под слепящим солнцем. Как грубая верёвка под ладонью была единственным, что казалось ему настоящим. Как он держался за неё, и это держало его. На одну ясную секунду. Может быть. Может, в этом и правда что-то есть. — Это безумие, — говорит он, но уже без прежней твёрдости. — Это лучше, чем убийство. — Клод смотрит на него в упор. — Один день. Дай мне один день. Если к вечеру ему не станет лучше, сделаем по твоему. Гемини смотрит на эту лихорадочную надежду, на руки, стиснутые в замок, на лицо, которое впервые за все дни не закрыто, а открыто настежь, потому что Клод верит в то, что говорит, верит отчаянно, и чувствует, как его собственная холодная ясность даёт слабину. Он ловит себя на том, что верит Клоду больше, чем самому себе. И если этот человек, который спас его не единожды, говорит, что есть выход, — Гемини хочет, чтобы выход был. — По рукам. — говорит он наконец. — Если не выйдет, ты сделаешь по-моему. Без споров. И что-то в лице Клода — облегчение, благодарность или что-то ещё, третье, неназванное — заставляет Гемини расслабиться. Он деловито усаживается на койке, закинув ногу на ногу. В голове уже созревает план. — Верёвки у его бочки, — говорит Гемини. — Там целый ворох снастей, я видел — там есть, чем занять руки. Не надо никуда его водить, он и так весь день там сидит. Мы будем за ним следить. Если поплывёт, сразу дёргаем назад. Сразу. Не даём договорить. Ты ведь так и хотел? Клод смотрит на него. — Ты болен. Тебе наверху делать нечего. Я справлюсь сам. — Не справишься. — Гемини уже встаёт, его ведёт, и он хватается за край стола, пережидая. — Идём. Клод хочет возразить, но Гемини уже вышел за дверь, закрыв уши ладонями. Клод следует за ним. На палубе ветрено. Гемини, едва выйдя, заходится в кашле — глубоком, выворачивающем, — и его потряхивает на ровном месте. Мистраль на своей бочке глядит в пустую синеву и улыбается чему-то своему. Завидев их, расцветает. Губы шевелятся, он что-то говорит им навстречу, взгляд осмысленный и тёплый. Кажется, что уберешь руки — и навстречу польются привычные милые рассказы о береге и круассанах. Гемини подходит вплотную и одним точным действием зажимает Мистралю рот. Жёстко, всей пятернёй. Поток слов глохнет, превращается в мычание под пальцами. — Молчи, — говорит он Мистралю. — Слушай Клода и делай всё, что он тебе скажет. Понял? Мистраль смотрит на него поверх ладони круглыми, влажными глазами и продолжает мычать. И вдруг переводит взгляд на Клода. Ждёт. Губы шевелятся под пальцами, не останавливаясь ни на секунду. Клод присаживается рядом, берёт конец троса с палубы, вяжет — медленно, показывая каждое движение, — простейший прямой узел. Вкладывает трос в руки Мистраля. — Вот так. Конец через конец, затянул. Повтори. Мистраль глядит на узел. Пальцы его неуверенно тянутся к тросу — и при этом он всё мычит, не умолкая, в ладонь Гемини, будто рот и руки живут отдельно друг от друга. Конец через конец. Затянул. Кривовато, но узел. — Ещё, — говорит Клод. — Снова. И Мистраль вяжет снова, и снова, и всё это время не перестаёт мычать. Гемини держит ему рот, чувствуя на ладони влажное тепло чужого дыхания, бесконечный, безостановочный поток заглушённых слов, и смотрит только на руки. А руки, странное дело, оживают. Прямой узел, второй, третий — пальцы привыкают, идут ровнее. Клод показывает восьмёрку. Мистраль путается, развязывает, пробует опять, и на третий раз руки сами находят дорогу, будто вспоминают то, чего голова давно не держит. Восьмёрка. Беседочный. Пальцы вспоминают раньше глаз. Мычание не прекращается. Так проходит немало времени. Гемини держит, Мистраль вяжет и говорит в никуда, Клод подаёт узел за узлом. И только потом, далеко не сразу, Гемини замечает, что давление на ладонь слабеет. Что губы под пальцами шевелятся реже. Что поток иссякает, спотыкается, глохнет сам собой. Мистраль всё глубже уходит в трос, хмурится над ним, прикусив губу, и говорить ему делается некогда. Потом мычание стихает. Гемини осторожно, недоверчиво отнимает руку. Мистраль молчит. Вяжет дальше, сосредоточенный, тихий, ушедший в работу, как мальчишка над школьным уроком. Гемини и Клод переглядываются поверх его склонённой головы. В глазах Клода отражается его собственное — опасливое, недоверчивое: Работает. — Теперь наоборот, — говорит Клод, когда узлы перестают даваться Мистралю с трудом, выходят ровными, привычными. — Будем развязывать. Это тяжелее, думать надо больше. Он кивает на снасти, сваленные неподалёку: старые бухты, спутанные концы, такелаж, слежавшийся в колтуны. Гемини подрывается первым, идёт быстрым шагом мимо тёмного зева камбуза. Из камбуза выходит Минимакс. — Краем уха слышал, чем вы там заняты. — Старик жуёт мундштук погасшей трубки, щурится. — Узлы, верёвки. Хорошее дело затеяли с парнем. — Он наклоняется, кряхтя, подбирает в охапку спутанный конец. — Возьму-ка и я. Чего одному таскать. Они возвращаются вместе. Минимакс идёт медленно, тяжело. На палубе, на открытом солнце, ему явно неуютно: он морщится, козырьком прикладывает ладонь ко лбу, отирает шею. Но не уходит. Опускается рядом с Мистралем, сваливает перед ним колтун снастей. — Ну-ка, Мистраль. Посмотрим, хватит ли тебя на это. Я их вязал, когда тебя на свете не было. По-доброму усмехается. Трубка пляшет, цепляясь за седую бороду, усыпанную пеплом. Работают вчетвером. Мистраль распутывает — медленно, упрямо, перебирая пряди заскорузлыми пальцами, и это и впрямь даётся ему труднее, заставляет хмуриться, думать. Клод подаёт следующий узел, как только разобран прежний. Гемини стоит над ними бледный, в испарине, впиваясь взглядом в пальцы Мистраля. Процесс превращается в изматывающую, монотонную рутину. И вот Мистраль уже вяжет, распускает, снова вяжет. Бормочет: — А там, за горизонтом, печи уже... Гемини резко бьёт его по рукам. Хлёстко, оставляя красные следы на костяшках. — Заткнись! Что это за узел? Отвечай! Мистраль вздрагивает, моргает. — Это... это беседочный... — Перевязывай! Туго! Считай петли вслух! — Гемини, полегче, — тихо пытается вмешаться Клод, морщась от звука ударов, но Гемини лишь отмахивается, не сводя тяжёлого взгляда с Мистраля. — Один, — дрожащим, хриплым, но уже осмысленным голосом произносит Мистраль, натягивая пеньку. — Два... — Громче, — не унимается Гемини. — Каждую петлю. — Три... четыре... Так оно и тянется, неизвестно сколько, под слепящим солнцем. С палубы то и дело слышатся сухие хлопки ладони по костяшкам, «узел!», «считай!», «куда поплыл?!», и между ними — негромкий говор Минимакса: — Не сердись на него, Мистраль, он же добра тебе желает, — бормочет старик, когда Мистраль болезненно трясёт отбитой рукой. — Это лекарство такое, горькое. Тяни вот эту, тяни. Во-от. Видишь, помнят же руки-то, помнят. — Он оттирает пот, заливающий глаза, щурится на полуденное солнце, которому давно отвык подставлять лицо. — И сам ты вспомнишь. Уже вспоминаешь. Окрик — счёт — узел. Удар — счёт — узел. Постепенно сквозь этот жестокий механический ритм, где-то в паузах между сухими цифрами, Мистраль начинает ронять осмысленные слова. То пожалуется, что пенька отсырела и режет пальцы. То проворчит, что соль въелась в волокна так, что трос разбух и не гнётся. — Выбленочный на такой толщине ползёт, — бормочет он, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Тут штык нужен. С двумя шлагами. Иначе сорвёт к чертям. — Гляди-ка, — тихо говорит Минимакс, ни к кому конкретно не обращаясь, вынимая трубку изо рта. — Возвращается парень. Возвращается. Мистраль вскидывает голову, моргает, словно только сейчас заметив их всех. На его обветренных губах вдруг появляется живая усмешка. — А я никуда и не уходил, дед, — хрипло отзывается он. Голос слабый, но в нём больше нет того жуткого стеклянного звона. — Я эти узлы вязал, когда у меня ещё молочные зубы не все выпали. Я их поименно знаю с закрытыми глазами. Вот это — шкотовый. Это — рифовый. А вот тут кто-то до меня вообще топовым накрутил... Он ловко перебирает толстый канат, и Клод шумно, с невероятным облегчением выдыхает, опуская плечи. — Вот этот — выбленочный, его на вантах вяжут, держит как влитой. А вот этот, гляди, — удавка, скользит, затягивается, его не любят, дурная слава у него... Я их всех знаю. По имени. Они мне как родня. — Родня у тебя, я смотрю, вся пеньковая, — роняет Гемини. — Ничуть не удивлён. Мистраль фыркает, ничуть не обидевшись. Минимакс крякает в трубку, Клод усмехается, и даже Гемини кривит угол рта. Мистраль перебирает трос дальше, добирает из колтуна новый конец. — А это ещё что за чертовщина? — Он хмурится, наткнувшись на странное, громоздкое сплетение. Гемини делает шаг ближе: — Что там? Затянуло? — Да нет, просто... — Мистраль склоняет голову набок, прищуриваясь. — Я такого узла в жизни не видел. Кто так вяжет? Тут петля вообще не туда уходит. Он дёргает за торчащий конец. Не поддаётся. Подносит сплетение ближе к лицу, пытаясь подцепить петлю ногтем, чтобы ослабить натяжение. — Странно. Деревянный, что ли... Он начинает лихорадочно ковырять узел. Гемини хмурится, чувствуя, как внутри снова сворачивается липкий, холодный ком тревоги. — Развяжи или отрежь. Не зацикливайся, — резко бросает Гемини, инстинктивно чувствуя неладное. Но Мистраль его не слышит. Он подносит канат к самым глазам. Пальцы судорожно, раз за разом, скребут по поверхности «узла». — Он... он не развязывается. — Голос Мистраля падает до сдавленного шепота. — Он не завязан. — В смысле не завязан? Я сам вижу петли. — Посмотри. Посмотри на нити. Гемини напрягается и смотрит. Замечает. То, что держит в руках Мистраль, не состоит из веревок. Это единый, цельный кусок неподвижной массы. Поверхность гладкая там, где обязана быть шершавой. Ровная там, где обязана топорщиться. Трос только выглядит тросом — а на ощупь это что-то единое, без волокон, без зерна, бесконечно повторённый сам в себе рисунок, который только прикидывается верёвкой. Мистраль подносит его к самым глазам. Смотрит. Замолкает. — Мистраль? — говорит Гемини. Мистраль не отвечает. Его пальцы продолжают двигаться по гладкой, неправильной, повторяющейся поверхности, и что-то в его глазах начинает меняться. — Узлы, — говорит Мистраль. Голос у него тихий, ровный, не похожий ни на прежний бред, ни на ту минутную ясность. Он всё водит пальцем по гладкому тросу. — Узлы одинаковые. Все. Один и тот же, они один и тот же... — Он поднимает голову, и улыбка почти счастливая. — Понимаете? Их не вязали. И воду тоже. И солнце. Гнилые доски, сладкие, я же говорил, я говорил, что сладкие, потому что их не из дерева, их из ничего, из ровного... — Мистраль. — Гемини делает шаг. — Перестань. Это просто трос. — Нет тросов! — Он вскакивает с бочки и трос летит из его рук. — Нет ничего! Я потрогал — и нет! Снаружи нет, и внутри нет, и нас, mon ami, нас тоже... Клод бросается к нему, перехватывает его руки, зажимает рот. Но в Мистрале вдруг просыпается сила, какой не должно быть в человеке, — он рвётся из его хватки, отшвыривает Клода, уворачивается от наступающего на него Гемини. — Не держите! Вам не за что держаться! Я нащупал край, я нащупал его, наконец-то, там по-настоящему... — Мистраль! Он смеётся — светло, освобождённо — и взбегает на фальшборт, и одну секунду стоит там, рыжий, тонкий, против слепящего неба, обернувшись к ним, и в лице у него нет ни страха, ни муки, одна только сияющая, безумная радость. Он раскидывает руки в стороны и складывается в глубоком реверансе. — Увидимся на берегу, mon ami! И падает спиной в синеву. Всплеска почти не слышно. Гемини бросается к борту. Вода внизу — гладкая, чистая, синяя, бьётся об обшивку, ровная и пустая, как была. Мистраля нет. Круги на воде расходятся и тут же гаснут. За спиной у него тяжело, хрипло дышит Клод. Ветер равнодушно треплет парус. Гемини стоит, вцепившись побелевшими пальцами в горячее дерево фальшборта. Взгляд падает на ровную линию, к которой они плывут все эти дни, за которой берег, пекарня, дом с зелёными ставнями. Внутри у него пусто, выметено, ни горя, ни злости, только эта пустая гладкая вода и эта пустая гладкая черта вдалеке. Гул, о котором он почти забыл, тонко вибрирует где-то под основанием черепа. Клод подходит молча. Берёт его за руку — находит ладонь, сжимает, крепко. Держит, не давая мыслям сорваться в ту же гладкую бездну, куда только что шагнул другой. Кладёт другую руку на плечо и мягко, но настойчиво поворачивает прочь от борта. От воды. Коротко кивает Минимаксу и ведёт их к трапу, вниз, в каюту. Они идут через палубу, и Гемини скользит по ней невидящим взглядом — по доскам, по сваленным снастям, по брошенному тросу, по бочке. Взгляд цепляется за Минимакса. Старик не встал. Он сидит там же, у снастей, ссутуленный, и держит в заскорузлых руках тот самый узел. Подносит его к самым глазам. Рассеянно водит по нему пальцем. Шевелит губами, беззвучно считая. Гемини отворачивается. --- Тусклый свет, падающий сквозь щель у двери, висит узкой полосой в пыльном воздухе. В углах сгустилась темнота, но никто из них так и не зажёг лампы. Клод сидит на табурете, согнувшись, спрятав лицо в ладонях. Не шевелится. Лишь иногда становится слышно, как он дышит — медленно, тяжело, через раз. Гемини смотрит на тёмный силуэт Клода в сумраке и хочет дотронуться. Просто положить руку. Но не шевелится, знает — любое движение сейчас разобьёт молчание, то единственное, что их пока держит. Свет у двери моргает. Чья-то тень пересекает щель. Слышится сбивчивое бормотание. Дверь приоткрывается со скрипом. В проёме показывается Минимакс. Стоит на пороге, ссутуленный, и в руках у него — моток верёвки, прижатый к груди, как держат что-то очень дорогое. Трубки нет. Это первое, что отмечает Гемини. Старик без трубки, впервые, и оттого лицо у него совсем незнакомое. — Свет, — говорит Минимакс. — Свет неправильный лёг. Я считал, считал, а он ложится мимо, понимаете? Мимо досок. — Он делает шаг внутрь, прижимая моток крепче. — Я принёс верёвки. Их надо пересчитать. Я уже начал, я насчитал три, а потом четыре, а потом опять три, они не стоят на месте, они переползают, как только отвернёшься... Клод медленно поднимает голову из ладоней. —... а соли мало, — доверительно сообщает Минимакс стене над головой Гемини. — Всегда мало соли... Воздух рассекает глухой стук мотка, упавшего из его ослабевших рук.