Утопия

"В кои-то веки удалось коту с печки спрыгнуть, и то лапки отшиб."

Мор (Утопия)

— Флэш, стой! Огонь свечей в лампах мечется по стенам, тени валятся друг на друга, когда он тихо пробегает мимо. Быстрые лёгкие шаги удаляются, знакомая спина мелькает и пропадает за поворотом. — Флэш, мать твою… Тень ныряет в дверь каюты. Что-то горячее и солёное подкатывает к горлу. Он сглатывает, не разжимая зубов. Незнакомая тёмная каюта. Флэш стоит к нему спиной, рука вскинута, и в маленькой ладони — сталь. Целится в кровать, в лежащего, и не стреляет. Локоть ходит ходуном. — Ты чего? — зло цедит Гемини. — Заснул? Жми. — Гемини… — растерянно бормочет Флэш, оборачиваясь. — Мне кажется… Он не спит. Что-то бьёт по руке Флэша снизу, и он с шипением выпускает револьвер. Сталь вылетает, чертит темноту, сносит стул — тот валится с деревянным треском. На койке вскидывается тело, и Флэш неловко нападает на него сверху, всем весом, ладонью на рот, коленом поперёк. Гемини бросается к углу, шарит в темноте по доскам, пальцы находят тёплую сталь. Встаёт. Целит. Спускает курок. Боёк идёт вхолостую — что-то сместилось при падении, а деревянную рукоять перекосило возле винта. Он поправляет на ходу, не глядя, сводит рамку, подступая ближе. — Держи ему руки, — роняет он и сам грубо вжимает ладонь поверх чужой. Из-под ладоней он слышит мычание, глухое, отчаянное. Глаза напротив распахнуты во всю ширь, и в них разом — ярость и мольба, и смотрят они прямо на него, не мигая. Гемини прижимает дуло револьвера между его бровей. С насмешкой смотрит в чужие глаза. Выстрел. От этого звука где-то за черепом он вдруг приходит в себя и понимает, что по-прежнему сидит рядом с Клодом на самом краю корабля. Глубоко вдыхает. Раз, другой. Стучит пятками по деревянной обшивке. Тишина. Еще пару минут он сидит, ни о чём не думая. Постепенно что-то внутри него поддаётся. Стена трескается, онемение вытекает сквозь нее, забирая с собой покой. Понемногу, медленно. Пустота поначалу странно ошеломляет. А следом нападает дрожь. От самых ладоней — мелкая, частая, — она поднимается выше, по рукам, в плечи. Зубы срываются с натуги, начинают выбивать дробь, и он стискивает челюсти до боли в скулах. Боковым зрением видит, как Клод оборачивается к нему. Он хочет сказать ему что-то, но дыхание срывается, скользит, не доходя до лёгких, а вместо слов по горлу поднимается новая порция крови. Он судорожно глотает воздух, но кровь перекрывает даже ту малость, что удаётся втянуть. Его страшно мутит, и он зажмуривает глаза, когда по краям серого поля начинают плясать чёрные пятна. Это не помогает. Он вскакивает, выпустив руку Клода, которую, оказывается, стискивал всё это время, сам того не замечая. Хватается за фальшборт, едва не переваливаясь через него в серую пустоту, удержавшись на самом краю. Клод срывается следом, но Гемини отталкивает его. Цепляется двумя руками за твёрдые доски. В голове мелькает мысль, — может, отпустить руки? Шагнуть туда? Не так уж сильно он отличается от этих сломанных досок, застрявших в пустоте... Он не успевает додумать эту мысль, складываясь в приступе судорожного кашля. С каждой секундой делается всё хуже. Чувства возвращаются разом, и их столько, что он не успевает их опознать; они сплетаются в один тугой клубок, встают в горле, смешиваясь с кровью, он давится ими, задыхаясь. Выуживает оттуда единственное, что узнаёт, — злость, — и хватается за неё, как утопающий за брошенный конец верёвки. — Твою мать, — выхаркивает он, и голос рвётся. — Твою же... мать. Горло перехватывает на середине, и он снова сгибается в приступе кашля. Отталкивается от борта, пересекает палубу, направляясь к трапу, шатаясь, ведя плечом по чему придётся, сплёвывая кровь под ноги. Пинает что-то на дороге, едва не спотыкаясь — оно с грохотом летит прочь, проваливаясь в проём нижней палубы. Он ныряет следом. У самого спуска нога срывается со ступени, его бросает вперёд, он хватается за края, и в два тяжёлых, гулких шага скатывается вниз, в узкий коридор. За спиной едва слышатся торопливые шаги. Гемини не оборачивается. Идёт по коридору, держась за стену, и толкает дверь в знакомую каюту. Держась за косяк, вползает внутрь. Ноги не держат, и он тяжело оседает на пол перед койкой, лопатками упираясь в край. Хватает воздух, тщетно сглатывая густую кровь. Пальцы лезут к вороту, не слушаются, скользят, промахиваются мимо петель, и он рвёт застёжку кое-как, срывая верхние пуговицы. Тыльной стороной руки стирает со лба холодный пот. Запрокидывает голову, роняя затылок на край койки. Дверь тихо затворяется. Гемини приоткрывает глаза, ведёт по фигуре перед собой мутным взглядом. Клод стоит возле двери, не решаясь войти. — Не нависай, — выдавливает Гемини сквозь зубы. — Тошно. Клод мнётся ещё секунду. Потом опускается на пол, рядом, у койки, оставив меж ними ладонь пустоты. Гемини чувствует, как под рёбрами с каждым пустым вдохом всё туже сжимается пружина, которой некуда разжаться. В горле сипит и клокочет. Злость вперемешку с ужасом, стыдом, обидой и чем-то, отчаянно похожим на любовь, — слитые в одно бесформенное, раскалённое нечто, распирают грудную клетку изнутри, сотрясая тело. Рядом, не касаясь, Клод молча поднимается на ноги, подходя к графину в углу. Через секунду возвращается, опускаясь перед ним на колени, протягивает стакан. Гемини тянет руку, неловко стиснув стакан, но пальцы дрожат, сил не хватает, и Клод перехватывает его ладони, помогая поднести стакан к губам. Гемини делает глоток. Давится. Вода идёт не в то горло, он кашляет, стакан заваливается, и холодная вода плещет ему на грудь, рубашка липнет к коже. — Прости. — Клод торопливо отставляет стакан, выхватывает из кармана платок, неловко, суетливо промакивает. — Прости, я не — И от этого тихого «прости» внутри Гемини что-то вдруг рвётся с треском. Он отшвыривает чужие руки. Подаётся вперёд, наваливаясь, хватает Клода за ворот кулаками, комкает ткань. Секунду — одну — сверлит его взглядом в упор, часто, рвано дыша ему в лицо. И грубо целует, впиваясь в чужие губы. Зубы стукаются о зубы, и он вжимается сильнее, кусает нижнюю губу, тянет, срывается на новый поцелуй, не давая вдоха ни себе, ни Клоду. Слизывает кровь с чужой губы и снова прикусывает, жёстче. Дрожь идёт по стиснутым кулакам, он рвёт вторую руку из ворота вверх, зарываясь в волосы на затылке Клода, сжимает их в кулаке, и гонит дрожь в эту хватку. Клод поддаётся. Впускает чужой напор, не гасит его и не подстёгивает, лишь принимает полностью. Ладонью поддерживает за затылок, ловит губами каждый рваный удар и возвращает мягко, ровно настолько, чтобы Гемини было обо что разбиться, не поранившись. Водит рукой по вздрагивающей спине. Воздух снова кончается. Гемини отрывается на вдох — хриплый, рваный, сквозь зубы, — утыкается лбом в скулу Клода, дышит ему в шею часто и горячо. Секунду. И снова тянет за волосы, к своему рту, не надышавшись. Углубляет поцелуй, находя своим языком чужой. Второй рукой тянется к пуговицам на чужой груди — и снова пальцы не слушаются, соскальзывают. Он рычит в губы Клоду, отнимает руку от чужих волос и берётся за пуговицы двумя, судорожно снимая застёжки одну за другой. Дрожь, кажется, слегка отступила, но на её место уже встало что-то другое, лихорадочное. Ладони ложатся на открытую грудь и слепо водят по ней, уходят за спину, впиваясь ногтями в кожу. Он отрывается от рта и падает губами ниже, к челюсти, спускает к горлу, туда, где часто бьётся жилка. Прижимается к коже, прикусывает у самого горла, чувствуя соль под языком и биение пульса под губами. Клод дышит тяжело над самой его макушкой. Клонит голову, уткнувшись в волосы. — Гемини, — зовёт он тихо. Ладони идут дальше, вниз. Находят ремень и застёжку брюк, нетерпеливо дёргают. Клод слабо перехватывает чужие руки. — Подожди. — Хрипло, с усилием роняет он, держа за оба запястья. — Не надо. Не так. Гемини выдирает руки, тянется снова, и Клод перехватывает их крепче. Борется, вжимает ладони себе в грудь, не пуская. — Тише, тише. Ты не в себе. Ты не заслужил такого. Гемини замирает на секунду под его руками. А потом отшатывается. Вырывает запястья из чужой хватки, отталкивается назад, к кровати, хватаясь рукой за край. — Ты совсем спятил? — выдыхает Гемини. Голос дерёт горло. — Совсем? Клод не отводит глаз. — Давай поговорим. Пожалуйста. — Не о чем говорить! Гемини стискивает край простыни, комкает в кулаке до белизны в костяшках. — Не в себе, — повторяет он сиплым голосом, сжимая губы в усмешке. — Я не в себе? А что... может быть, ты и прав. Да! Ты чертовски прав. Только не в том смысле, в котором думаешь. Мне вот интересно, ты хоть знаешь, какой я настоящий, а, Клод? — Знаю. — Ни черта ты не знаешь! А если знаешь, тогда о чём нам с тобой говорить?! Клод не отвечает, и Гемини чувствует, как к нему возвращается злость. — Боже... Да что с тобой не так? Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Бросает он с презрением. — Понимаю, — говорит Клод тихо. — Мне жаль, что всё так сложилось. Правда. Я виноват. Но знай, сколько раз бы ни пришлось, я сделал бы это снова. И все слова, что толпились у Гемини на языке, разом теряются, осыпаясь. Он открывает рот и находит на месте злости только глухую, почти детскую обиду. Тишина повисает на один удар сердца дольше, чем он может вынести. — Ну конечно, — глухо выговаривает он наконец. — Тебе-то что. Ты своё получил, добился, чего хотел. А расплачиваться мне... Молчи. — Он вскидывает ладонь, и рука трясётся, он ненавидит, что она трясётся, поэтому сжимает её в кулак. — Мне не нужны твои жалкие оправдания. Он отворачивается, утыкаясь щекой в простынь. — Просто скажи мне одну вещь, Клод. Зачем? Зачем ты сделал это со мной? Столько возни. — Он облизывает распухшие губы. — И ради чего? Ради кого? Клод молчит. — Я ведь мог уйти по-человечески. С достоинством. Отправиться за Флэшем, не оглядываясь. А из-за тебя я... Боже... просто посмотри, во что я превратился теперь... Во что ты меня превратил. Тебе ведь самому противно. — Гемини, — тихо. — Не надо. — Нет, ты послушай. Я ведь понял, вы с ним заодно. Ты и этот грёбаный мир. Держите меня здесь, чтобы поиздеваться подольше. Узнать, когда я наконец сломаюсь, да? — Гемини... — А что, Клод? Ты не согласен? Ты же так старался, доктор. Спасал меня. Лечил. — Слова идут всё быстрее, горчат на языке, но их уже не остановить. — Так что полюбуйся теперь на своё творение. Трясётся, как побитая псина. — Он смахивает злую влагу краем простыни, и голос срывается совсем. — Скулит, боится сдохнуть. Ты этого хотел, да? Хотел, а теперь сам отказываешься?! Что, не нравится больше?! — Гемини, — резко обрывает Клод, повышая голос. — Хочешь винить меня, вини. Я всюду виноват, и приму всё, что ты скажешь. Я это заслужил и не смею просить прощения. Но себя оскорблять не смей. Гемини молчит, уткнувшись во влажную простынь. — Я никогда, — слышишь? Никогда не пожалею о том, что спас именно тебя, — ровно говорит Клод, не дождавшись ответа. Гемини замирает. Обречённо, горько жмурится. Стискивает простынь в кулаке, тянет её к лицу, закрывается весь, с головой, скрючившись у койки. Плечи его беззвучно подрагивают. Клод тихо опускается рядом. --- Когда Гемини снова разлепляет опухшие веки, он понимает, что так и уснул, уронив голову на край койки, и теперь каждый позвонок отзывается тупой болью, когда он пробует разогнуться. Шею ломит так, будто в неё вбили клин. Мысли текут вяло, с трудом продираясь сквозь патоку отступающей дремоты. Клод спит рядом, повернувшись к нему лицом. Волосы упали ему на глаза, мягкие пряди шевелятся в такт дыханию. Одна рука лежит на простыни ладонью вверх, разжатая, — там, где Гемини только что был. Он смотрит на чужое лицо, не в силах отвернуться. Смотрит и сам не знает, зачем. Слишком хорошо знает уже это лицо. Разглаженное сном, беззащитное. Опасное, — стоит задержать взгляд, и оно снова тянет за собой непрошенные воспоминания. Он лениво гонит их — слишком устал, чтобы думать о том, что это значит, и не может отогнать. Образы из памяти возвращаются сами, тем упрямее, чем сильнее он их отгоняет. Оседают в груди тупой, тяжёлой теплотой. Что-то смягчается внутри само, против воли, стоит только взглянуть на это лицо. Бороться бессмысленно, думает он. Остаётся только принять поражение. Сверху, сквозь доски, доносятся приглушённые звуки. Шаги. Прямо над головой, взад-вперёд. Гемини осторожно поднимается. Тело слушается лучше прежнего, несмотря на боль, — за эту короткую передышку в нём набралось немного сил. За спиной Клод сквозь сон тянет вопросительный стон. Гемини не отвечает. Молча выходит за дверь. На палубе бродит ЧатГПТ. Вышагивает вдоль борта, глядя на серую слипшуюся гладь, на торчащие из неё обломки, огрызки мачт, покорёженные доски. Останавливается, оборачиваясь вполоборота, узнаёт Гемини — и отворачивается обратно. Гемини подходит к нему и встаёт рядом, плечом к плечу. — Прелесть, — роняет Чат не глядя, кивком указывая на изнанку мира за бортом. — Кто бы сказал мне раньше, что я позавидую мёртвым. — Он усмехается сухо. — Но им и вправду страшно повезло. Ушли, пока было куда. — Согласен, — вяло говорит Гемини. — Но шагать в это я бы не советовал. — Куда мне. — Чат отходит от борта. — Я же не идиот. Он идёт к столу, что все ещё стоит посреди палубы, к разложенным бумагам, к револьверу. Опускается на стул. Берёт оружие в руки привычно, без дрожи. Взводит курок — сухой двойной щелчок в тишине. Заводит ствол к виску. Гемини разом просыпается, туман рассеивается, и он бросается к столу — нога цепляет выступающую доску, его швыряет вперёд, и в грохоте удара ладоней о доски он не слышит, было ли что-нибудь ещё. Вскидывает голову. Чат жив. Косится сверху вниз, весело ухмыляясь, как после удачной шутки. Гемини сглатывает, глядя на него ошалелым взглядом, и Чат, коротко хохотнув под нос, берёт перо. Обмакивает. Не сводя с Гемини глаз, выводит в книге новую аккуратную строчку. Гемини вскакивает на ноги. — Какого чёрта ты творишь?! Ты умом тронулся?! Чат в ответ лишь сухо смеётся. Ломает револьвер, что-то поправляет внутри, сводит обратно. — Три патрона в барабане, — говорит он спокойно. — Три из шести. Пятьдесят на пятьдесят. Всё равно что монетку подкинуть. — Он поднимает ствол к виску. — Смотри. Вот он — ответ, который мы искали. Жмёт. Щелчок. Барабан проворачивается и застывает. Снова. Чат опускает револьвер. Берёт перо и выводит новую строку. — Двадцать раз, — роняет он, не поднимая головы. Перо скрипит под его пальцами. — Двадцать. По всем законам я уже как минимум трижды... нет, четырежды, должен был покинуть корабль. — Он ставит точку. — Как видишь, я ещё здесь. Поднимает на Гемини глаза — и в них уже нет ни страха, ни отчаяния. Даже сомнения нет, лишь смирение перед лицом открывшейся ему правды. Взводит курок снова.