Утопия

"Бакалавр.

Мы решили тебе написать, потому что ты ничего не слушаешь. Ты совсем отбился от рук.

В последнее время ты делаешь все по-своему. Так невозможно. Ты портишь игру.

Мы хотим кое-что тебе сказать.

Твои Хозяева."

Мор (Утопия)

Чат взводит курок в двадцать первый раз. Барабан привычно проворачивается, латунь патронов по одному ползёт в косых пазах. Металл трётся о металл долгим, вязким звуком, и на самом верху этого хода что-то коротко и сухо западает. Встаёт на место. Чат держит его большим пальцем ещё секунду, слушая тишину после щелчка, и с рутинным спокойствием ведёт ствол обратно к виску. Гемини перехватывает его руку на ходу. Пальцы смыкаются, и он сразу чувствует, как бьётся под чужой кожей ровный, пугающе спокойный пульс. Стискивает запястье — слабо, куда слабее, чем ему хотелось бы. Чат мог бы стряхнуть его и не заметить. Не стряхивает. Секунду они сверлят друг друга взглядом. Гемини тяжело, с присвистом втягивает воздух, пытаясь унять собственную дрожь. — Хватит, — строгим голосом бросает он наконец. Чат косится снизу вверх с весёлым любопытством.  — Чего это ты? — Усмехается он, не отнимая руки. — Я же просто... ставлю опыт. И смотрю, что выпадет. Твоя наука, между прочим.  — И зачем продолжаешь? — Видимо, втянулся. — Хватит, — повторяет Гемини. — Это не шутки. Чат вздыхает и опускает руку с револьвером на стол.  — Не понимаю. Тебя будто подменили, — говорит он с ленивым удивлением. — Честное слово. Заговорил прямо как наш лекарь. Куда делось твоё «поставь на зеро и будь что будет»? Сам ведь совал голову под этот ствол и просил не тянуть. — Да. И от своих слов не отказываюсь, — говорит Гемини. Чат хмыкает и резким движением выдёргивает руку. Револьвер ложится на деревянную столешницу с тяжёлым, глухим стуком, придавив разложенные бумаги. Молчание затягивается. Где-то на палубе шуршит неровно лежащая снасть. Гемини тяжело сглатывает и отводит взгляд, не в силах смотреть на тусклую сталь. Ищет глазами в сером пейзаже за палубой хоть что-то, за что можно зацепиться, и не находит. Вдруг бросает куда-то мимо Чата, туда же, в серую слипшуюся муть за бортом: — Ненавижу мольбы о пощаде. Чат молчит, выгибая бровь в немом вопросе.  — Ненавижу больше всего. Ненавижу, когда человек на самом пороге, где всё уже решено, скулит и цепляется за жизнь. Торгуется за лишнюю секунду своей никчёмной жизни. — Он говорит это ровно, глядя куда-то вдаль, и перед глазами на секунду мелькает чужой умоляющий взгляд поверх прижатой ко рту ладони. Он сжимает кулак. — Мерзко смотреть. Замолкает. Поворачивается обратно к Чату. Коротко вздыхает. — Я всегда это ненавидел. А знаешь, что самое смешное? — говорит он чуть тише, потянувшись к лежащему между ними револьверу, проводя пальцем вдоль ствола, по рукояти, ощупывая скол у самого винта, — я и сам, похоже, стал таким. Представь себе, Чат. Прозевал момент. Они молчат ещё с минуту.  — Просто хотел тебе сказать... не хочу я умирать, Чат. Не хочу и боюсь. Смейся сколько влезет. — Он смотрит на тусклый глянец стали, на скол под пальцем. — Так что если ты и правда собрался — — Гемини. — Чат перебивает его негромко. — А ты не думал о том, почему револьвер тогда не выстрелил?  Гемини осекается. Пальцы отдёргиваются от рукояти, будто сталь вдруг раскалилась добела. В голове всплывает тот сухой щелчок и прошивает его насквозь, отдаваясь холодным спазмом в животе. Револьвер тогда не сломался, он сам это знает. Он ведь лично осматривал барабан. Боёк был цел, капсюль на месте, механизм был идеален. Да. Дело не в револьвере. Он понял всё в ту самую секунду, как открыл глаза живым. Он выдвигает соседний стул и садится. Поднимает взгляд, и в нём, знает он — и просьба продолжать, и просьба остановиться. Смутное, тяжёлое осознание того, что Чат ещё не сказал, но Гемини уже, кажется, знает наперёд. Чат кивает, принимая это молчание за согласие слушать. — Ты помнишь, что говорил Клод. Мир, в котором мы живём, держится на правилах. — Он раскрывает лежащую перед ним книгу, постукивая пальцами по строчкам, просто чтобы занять руки. — Так вот. Мне кажется, он кое-что умолчал. Сам подумай. Каждое утро, сколько себя помню на этом корабле, я поднимался сюда, к столу, и решал, кого нам сегодня убрать. Каждое. Утро. — Он поднимает глаза. — И, веришь ли, ни разу не спросил себя — почему. Отчего я вообще это делаю. Так заведено, и всё тут. Надо — значит надо. Гемини молчит. — Всё время, пока плыли, мы искали этих... крыс, изо дня в день. Потому что нам велело... — Чат делает паузу, подыскивая, — что? Чутьё? Долг? Чей-то указ сверху? — Он усмехается невесело. — Кто-то ведь решал за меня, что я встану, приду и сяду за этот стол. Я думал, это решаю я. Ведь кто, если не я?  Он замолкает, глядя в раскрытую книгу. — А потом случилось... это. Ты ушёл, и я остался без ответа. Поэтому я решил идти до конца. — Палец ложится на первую строчку. — Двадцать раз я подносил эту штуку к виску и жал. Понимаешь, к чему я? Я ведь решил. Всерьёз решил, не для виду. Взвёл, приставил, нажал. Двадцать раз кряду. И двадцать раз что-то сказало — нет. Стало быть, это и есть ответ, который мы искали. И дело вовсе не в том, хотел ты уйти или нет. Он поднимает глаза на Гемини. — Другого ответа нет. А самое смешное, он ведь был всё это время у нас под носом. Гемини тяжело сглатывает. Чат продолжает с невыносимым спокойствием: — Звучит странно, но... Да. На этом корабле не я решаю, вставать мне утром или нет, идти к столу или нет, жить мне или не жить. И сам корабль плывёт, пока ему велено плыть. — Чат проводит ладонью по вороненой стали, медленно. — Всё уже записано наперёд. За меня. За тебя. За эту вот железку — щёлкнуть ей вхолостую или пальнуть. Наша воля тут не стоит и гроша, Гемини. Пустой звук. Мы живы ровно до тех пор, пока нам велено быть живыми. И ни секундой дольше. Вот что я понял сегодня. И Гемини понимает, о чём он. Понимает слишком хорошо. Он ещё помнит, как ноги сами понесли его на палубу к Мистралю, как он приказывал телу остановиться, а тело шло, ровным, чужим, послушным шагом. Как заперта была дверь, он сам проверил засов, — и как она отворилась под его ладонью перед той же непостижимой волей, что вела его наверх. Он опускает взгляд на револьвер. Потом на Чата. — Нет. Подожди... — выговаривает он тихо, и голос садится почти до шёпота. — Молчи. — Вдруг вырывается из него против воли, и он кривится. Звучит жалко. Что-то внутри голосом Чата тихо шепчет, что отрицать очевидное больше нельзя. Он собирается с силами. — Ты... Ты хочешь сказать, что всё это просто какой-то... — тянет время, подбирая другое слово, и не находит его, — какой-то... «сценарий»? — Да, — Чат победоносно откидывается на стуле, и тот скрипит под ним. — Именно он. Других вариантов нет. Хорошее, кстати, слово. Сценарий. Скорее даже — нелепая постановка. Играем, покуда велено играть. Или пока сама сцена под ногами не развалится. Без права на импровизацию. Гемини открывает рот, чтобы возразить, но слова застревают в глотке. Всё сходится. Он знает это лучше всех. Пустой взгляд соскальзывает с торжествующего лица на серую, застывшую массу за бортом, и на долю секунды ему вдруг чудится, что он чувствует натяжение невидимых нитей на собственных запястьях. — И ты правда в этом уверен, Чат? Голос приходит откуда-то сбоку. Гемини поворачивается, отчего-то порывается встать навстречу этому голосу и сразу передумывает: Клод уже стоит в проёме, на верхней ступени трапа. Медленно всходит на палубу, отряхивает с ладоней невидимую пыль и приваливается плечом к переборке, у самого края тени, которую отбрасывает полуразрушенная мачта. — Если сценарий так силён, — говорит он Чату, кивнув за борт, — почему он расползается по швам, а? Чат и бровью не ведёт, лишь коротко пожимает плечами. — Значит, мы должны доиграть до конца в этих сломанных декорациях. Играть матросов на треклятом корабле, пока он сам не пойдёт ко дну, а мы следом. — Кончиком пера он чертит по раскрытой странице сухую, без чернил, черту. — До занавеса. Клод молчит, глядя на серое слипшееся ничто, где прежде лежал горизонт. Скрещивает руки на груди. Чат наконец оборачивается к нему. Щурится сквозь очки и вдруг весело хмыкает. — Что это у тебя на шее?.. Ну и дела. Чьих рук работа? — Взгляд его перекатывается на Гемини, и усмешка ползёт дальше. — Понял. Развлекаетесь, стало быть. Мог бы и раньше догадаться.  Клод быстро накрывает отметину на шее ладонью, коротко, будто пытаясь спрятать. — Не твоё дело, — обиженно роняет Гемини, подцепляя носком ботинка валяющийся у стола обрывок троса. — Да мне-то что. У каждого своя роль. Лезть не буду. Чат равнодушно отворачивается обратно к книге, словно их тайна не стоит и капли его внимания, и Гемини опускает глаза, чувствуя глухую, бессильную злость. Ладонь Клода сходит с шеи, сжимаясь в кулак. Он стискивает зубы, цедит сквозь них: — Вот тут ты ошибаешься, Чат. Отталкивается от переборки, и полоса тени соскальзывает с его лица. Подходит ближе к столу, и с минуту молчит, собираясь с мыслями. Наконец начинает: — Я слышал твои выводы, и с кое-чем согласен. Но знай, Чат, я с этим твоим "сценарием" бьюсь с первого же дня, как мы остались на корабле без крыс. Я шёл ему поперёк и точно знаю, что это возможно. Вспомни, что было на голосованиях. — Ну, молодец. — Чат кладёт перо поперёк книги, ровно, вдоль корешка. — А толку? Может, давно уже отмучились бы разом, и ушли на покой. А теперь затянули эту унылую игру, так что страдать теперь будем все и медленно. — Значит ты признаёшь, — Клод делает к столу шаг, — что можно пойти против этого порядка? Чат смотрит на него долгую секунду и подбирает перо обратно. Обмакивает в чернильницу, отряхивает лишнее о край. — Кто знает, — говорит он, склоняясь к странице. — А может быть, это и есть твоя роль, Клод. Паршивый актёришка в паршивой пьесе, что портит всю постановку.  Клод вздрагивает всем телом и резко подаётся вперёд, опираясь руками о край стола. Прожигает взглядом Чата. Тот не отстраняется.  — Ты не знаешь, о чём говоришь, Чат. — В голосе Клода прорываются злость вперемешку с усталостью, которые он до сих пор держал в себе. — А я знаю. Я понял это давно. Я знал всё это с самого начала. — Он касается пальцами виска. — Что-то во мне вечно торчало наружу из этой чёртовой роли. Иногда, на мгновение, мне даже казалось, что я вижу... края. Будто я смотрю на сцену со стороны. — То есть я прав? — Нет. — Клод упирается костяшками в столешницу. — В главном ты ошибаешься. В этой скверной, бездарной постановке я нашёл одну настоящую вещь. И положу всего себя целиком, до последнего, чтобы её сберечь. Чего бы мне это ни стоило. Чат молчит, вертит перо в тонких пальцах. Не убедил.  — Это я, — добавляет наконец Клод тише, выкладывая последние карты. — Не дал казнить его тогда. В первый раз. Перо выскальзывает из пальцев Чата и катится по странице, оставляя тонкий чернильный след. Он подбирает его и вставляет в чернильницу, собираясь с мыслями. Медленно поднимает взгляд, переводит его с Гемини на Клода, задерживается на отметине на его шее. Бездумно счищает невидимые чернила с пальцев, и растерянность на его лице постепенно отступает за привычную маску. — Хм... Вот значит как. — Чат откидывается на стуле, окидывая обоих насмешливым взглядом с ног до головы. — Подожди-ка. Значит, ты тянул эту игру не только за столом. Каков герой... И чем же ты это оправдаешь? «Любовью»? Гемини поднимает голову. Смотрит на Клода и получает в ответ лишь искреннюю, ничем не прикрытую нежность. Опускает голову обратно.  Чат снова переводит взгляд с одного на другого. — Я угадал? Любопытно. Так и с чего ты вообще взял, что она настоящая? — Он произносит это без злобы, почти лениво. — Клод, не обманывай себя и нас. Мы живём в мире, в котором нет даже настоящего неба. Нет берега. Нет свободы. С чего ты решил, что твоя «любовь» здесь — что-то особенное, а не такая же пустышка, как всё остальное? — Я... — Клод осекается, подбирая слова, и не находит их. Возразить ему нечем, и это понимают все на палубе — любое слово, какое он ни подберёт, будет лишь очередной репликой из той же пьесы.  На палубе повисает напряжённое молчание. Вопрос повисает в воздухе, оседает на стенах, впитывается в доски. Ножки стула скрипят по доскам в тишине. Гемини медленно поднимается с места, неловко опираясь на край стола. — А какая разница, Чат? Он роняет это и, не дожидаясь ответа, вразвалку идёт к фальшборту. Встаёт там, спиной к серому ничто, опершись руками о планширь по обе стороны. Прокашливается, коротко и глухо, сглатывая подступившую кровь. Делает глубокий, судорожный вдох, игнорируя протест изломанных рёбер. — Ты это о чём? — Настороженно отвечает ЧатГПТ.  Гемини улыбается его вопросу. Улыбка выходит слабой, лицо стягивает боль, но в ней отчего-то сквозит совершенно искреннее, пьянящее облегчение. — Это ты ответь мне. Если актёр вкладывает в роль всё, что в нём есть, — все чувства, всего себя, без остатка, — разве от этого она не делается настоящей? — Он ведёт плечом. — Живое исполнение всегда богаче партитуры. Любой музыкантишка тебе это скажет. — Ноты от того не меняются, — возражает Чат. — Как написано, так и сыграешь. Сколько души ни вложи. — Может, и так. — Гемини склоняет голову набок. — Но скажем, если в сценарии напишут: "ушёл такой-то. Ровно в полночь". Это ведь будет всего пара слов. А то, как он уходил — что, может быть, чувствовал при этом, — этого ведь не сказано. Так может быть... Это и есть ответ? Чувства. Смерть. Может, они настоящие — даже когда всё другое уже решено? — И откуда нам знать, что чувство настоящее, а не навязано ролью? — Неоткуда. Искренность игры, может быть, и есть единственное, что на самом деле важно. Чат усмехается и разводит руками, обводя ими палубу, залитую плоским отвесным светом. — Так ли это важно? — говорит он. — Кому интересны чувства мухи под стеклом? Что толку с её смерти? — Может и так. Не спорю. А ты что, рвёшься быть этой мухой? Он выпрямляется у фальшборта. — Знаете, я слушал вас и не мог перестать удивляться. Сидите и спорите о высших силах... Смешно. — Он уже не скрывает обиды в голосе, и усмешка выходит кривой. — Легко вам говорить. Вы своё отыграли чисто. Писарь да корабельный лекарь. А теперь поглядите на меня. Из нас троих этот ваш "сценарий" опозорил меня хуже всех. Он ведёт большим пальцем по краю планширя за спиной. — Я уже взошёл на эшафот. Дважды. Простился с жизнью, склонил голову, всё как положено. Величайшая сцена, какая только могла выпасть на мою долю. А меня спихнули с помоста обратно в толпу, живого, и вот я стою — с недоигранной ролью, дурак дураком. Всюду оборвали на середине. — Он коротко разводит руками. — Полюбуйтесь. — Гемини. — Клод хмурится. — Не говори так. Тебе оставили жизнь, — и это не насмешка. Это величайший подарок, какой только может быть. — Это не подарок, Клод. Это капкан. Хочу жить — не могу. Собрался умереть — не пускают. Смерть меня не берёт, а жизнь жуёт и выплёвывает обратно.  Словно в подтверждение горло сводит спазмом, и он отворачивается к борту, глухо кашляя, сплёвывая тёмный сгусток в серую пустоту внизу. Утирает рот тыльной стороной ладони. — Так что я это принял, — говорит он, сглатывая горькую слюну и снова поворачиваясь к ним. — Раз выпали такие карты, буду играть с ними до конца. Пока этот мир не рухнет у меня на глазах, и я не задохнусь под его обломками. Только это, мне кажется, и имеет смысл. Играть всерьёз до занавеса. — Это ничего не доказывает. Партитура переживёт любого, кто её играл. А чувства, даже были, — умрут вместе с тобой, не оставив никакого следа. — Знаю. И всё же. Он опускает голову, и что-то на столе притягивает его взгляд. Револьвер — там, где Чат оставил его, на разложенных бумагах. Вороненая сталь тускло поблескивает в его зрачках. — Давай просто посмотрим, что ещё этот сценарий для нас припас. — Гемини кивает на револьвер. — Может, не зря он оставил нам три пули. Как раз на троих. Чат косится на револьвер и хмыкает. — Да кто ж его разберёт, с его странным чувством юмора. Гемини весело фыркает. Над палубой повисает долгожданная тишина, и слышно только, как мерно скрипит перо по бумаге. Гемини устало прикрывает глаза. — Что за идиотская шутка, — вдруг рычит Клод. Он склоняется над столом прежде, чем кто-то успевает опомниться, и сгребает револьвер со стола. Чат вскидывается, тянется следом, но пальцы хватают воздух. Гемини бросается к Клоду, оттолкнувшись от фальшборта, и чуть не спотыкается о собственные ноги. — Хочешь знать, чем всё кончится? — цедит Клод. — Не этим. Стул с грохотом отлетает назад. ЧатГПТ подрывается с места, сметая со стола бумаги, и не успевает.  Клод уже развернулся на каблуках. Широко, зло размахнувшись, швыряет вороненую сталь за борт, и она срывается с его ладони, со свистом прошивая воздух. Гемини дёргается, едва успевая проводить взглядом тёмное пятно. Револьвер очерчивает дугу в воздухе над его головой, долетает до места, где кончается воздух, — и повисает там. Замирает в пустоте под нелепым, неживым углом, как повисли вокруг обломки досок и огрызки мачт. Висит, не двигаясь, тускло отсвечивая под плоским светом. Гемини сглатывает подступившую кровь, не отводя взгляда. Что-то в револьвере неуловимо меняется всякий раз, когда он моргает, замечает он про себя. Скол у винта рукояти, косые прорези на барабане, вытертое до серого дерево разглаживаются на его глазах, тают, будто чья-то рука стирает лишние штрихи. — Ну вот, — цедит Чат, и в голосе прорывается злое, вязкое раздражение. — Опять ты за всех решил. Как всегда. А если он был нам нужен? Клод не отвечает. Тяжело дышит, обнимая себя руками, не сводя глаз с револьвера.  Чат первым отворачивается, снова склоняясь над книгой. Прокашливается.  — Ну что ж, запишу и это. — Перо ныряет в чернильницу, отряхивается о край. — Дайте-ка ваш комментарий, Клод. — Он не поднимает головы, и в голосе — только ровная, привычная насмешка, без тени прежней досады. — Чего вы этим добились? Клод опускает руки, не реагируя на колкость. Медленно сходит с места и, миновав стол, останавливается рядом с Гемини. Встаёт ближе, плечом к плечу, лицом к тому же серому ничто, где поблескивает сталь. Так близко, что рукава почти соприкасаются. Вздыхает коротко и тихо бормочет — только для того, кто стоит рядом: — Прости. Не хотел больше видеть эту дрянь рядом с тобой. — Заботливо, — хмыкает Гемини. — Поздновато спохватился, конечно. Я эту дрянь уже совал в рот. Бесполезная железяка. Реквизит. — Пусть. — Клод не отводит глаз от серого. Гемини хочет съязвить ещё, но не находит слов и лишь легонько задевает его плечом. Находит руку у планширя и накрывает своей, не глядя. Лениво прокручивает в голове сцену броска. Шаг. Разворот. Взмах. Полёт. Мышцы, натянутые струной под рубашкой. Они стоят так с минуту, плечом к плечу, и за спиной у них ровно поскрипывает перо. А потом Гемини замирает. — Погоди. — Он поворачивает голову к Клоду, потом к столу. — Ты его выбросил. — Выбросил, — соглашается Клод. — Ты. Просто взял. И вышвырнул за борт главный реквизит всей постановки? — Гемини выпрямляется у борта, и в глазах у него проступает что-то новое. — И ничего не помешало? Не отвёло руку, не заперло дверь? Ты просто взял и... выбросил? Чат поднимает голову от книги. Перо замирает над строчкой.